Максим Орлов – Обратная Сторона Тишины. Книга I (страница 1)
Максим Орлов
Обратная Сторона Тишины. Книга I
📖 Глава 1. Частота вымирания
Часть первая. Начало пути
Снег не скрипел. Это было первым, что уловил Ларс, когда ворота Глушителя сомкнулись за его спиной, словно челюсти сытого зверя. Настоящий, правильный снег на Реквиеме никогда не скрипел под ногами. Он шуршал, словно раздавливаемое стекло, или вздыхал, оседая под весом тела. Скрип означал дисгармонию, а дисгармония будила Воплей.
Потому Ларс ступал медленно, осторожно перекатывая ступню с пятки на носок, чувствуя через изношенную кожу унтов каждый миллиметр рельефа. За спиной, в чехле из дублёной шкуры гудуна, покоилась его лакированная гитара — «Молчунья». Гриф инструмента выглядывал наружу, обмотанный полосками войлока. Войлок гасил случайные вибрации. Войлок был здесь вторым богом после Тишины.
Мёртвый Узел, последний Глушитель на границе промёрзшего сектора, провожал его взглядами. Ларс ощущал их затылком — не зрительно, а инстинктивно, как животное чует добычу. Взгляды были липкими, словно смола акустических деревьев. Здесь не выкрикивали проклятий вслед. Здесь просто молча плевали под ноги, и плевки застывали на лету, не успев коснуться земли. Цензоры учили: эмоция — это звук души. Любой звук должен быть обнулён.
— Бард уходит, — прошелестел кто-то за спиной. Не вопрос, не утверждение — констатация факта, тихая, как молитва. — Его частота угасает. Слышите гул?
Ларс не обернулся. Он слышал не гул, а биение собственного сердца — тяжёлое, с перебоями. Левое предсердие давало сбой на каждом четвёртом ударе, и этот микро-сбой отдавался в позвоночник, туда, где из кожи выходили оптические кабели, соединяющие нервную систему с резонатором «Молчуньи». Десять лет он носил в себе эту боль. Десять лет боль была его камертоном.
Глушитель остался позади, растворившись в белой мгле. Ларс остановился только у первого акустического столба — двухметрового менгира, вытесанного из чёрного базальта и покрытого рунами подавления. Столб едва заметно вибрировал, генерируя защитное поле белого шума. Здесь, в радиусе ста метров, можно было говорить, не боясь, что голос материализует нечто из психосферы. Ларс прислонился спиной к тёплому камню, стянул с лица намороженную маску из кожи летучей мыши и вдохнул. Воздух пах озоном и старой кровью. Обычный коктейль.
Он провёл пальцами по грифу «Молчуньи», не снимая её с плеча. Струны отозвались беззвучной дрожью, прошедшей через войлок прямо в кость. Они были настроены. Все семь. Первая, «Крикунья», сплетённая из нервных волокон его собственной левой руки, отозвалась острой, почти эйфорической болью. Ларс усмехнулся в седую бороду.
Старый волк уходит на север умирать. Это было правильно. Это было в порядке вещей. Волки Реквиема не издыхали в берлогах, окружённые воем стаи. Они уходили в Белое Безмолвие, чтобы отдать своё мясо льду, а последний, предсмертный рык — ветру. Только его рык, если он сорвётся, мог стать последним аккордом, способным разбудить нечто в глубинах ледника. Нужно было уйти подальше. Туда, где даже Вопли вымерзают на лету.
Он оттолкнулся от столба и снова шагнул в тишину, которая была громче любого крика.
Часть вторая. Древний лес и первый враг
Путь на север лежал через Ископаемый Лес. Когда-то, до Прибытия, до того как колонисты «Новой Гармонии» совершили Первую Ошибку, здесь шумел настоящий лес. Теперь же это было кладбище деревьев, обращённых в чёрный обсидиан мгновенным выбросом психосферы. Их ветви, острые, как бритвы, тянулись к серому небу, и ветер, проходя сквозь них, рождал не шелест, а низкий, вибрирующий вой — словно сам лес помнил свою гибель и тихо, бесконечно оплакивал её.
Ларс помнил карту, выжженную в памяти Цензорами перед тем, как его изгнали. Или он сам ушёл? Это не имело значения. Он помнил тропу. Тридцать километров через окаменевшие заросли, потом русло высохшей реки Стикс, потом Ледяной Перевал. Там, за перевалом, не было никаких карт. Только Белое Безмолвие. Только Смерть.
Он шёл не останавливаясь. Тело работало как отлаженный механизм: шаг — вдох, шаг — выдох. Мышцы ныли привычной, фоновой болью. Организм, приученный к голоду и холоду, экономно расходовал энергию ламп. Три лампы «Молчуньи» — две на корпусе, одна в грифе — питались от жидкой ртути, циркулирующей по капиллярам, вживлённым ему в позвоночник. Ртуть была его кровью в той же мере, в какой кровь была его кровью. Когда она остынет, он превратится в статую. А пока — он шёл.
На третьем часу пути он почуял Вопль.
Запах Воплей ни с чем не спутать. Они пахли жжёным кварцем и гниющим мхом. Это был запах разложения, пропущенный через усилитель. Ларс замер на полушаге, повернул голову, сканируя пространство не зрением, но слухом, вибрацией, интуицией. Сначала ничего. Потом низкий, утробный звук, от которого снег на ветвях обсидиановых деревьев пошёл рябью.
Инфразвук. Опасная тварь. Не из тех, что материализуется в виде костяных големов или визжащих бестий. Эта работала на частотах, которые не слышит ухо, но чувствует кишка. Ларс медленно, не делая резких движений, стянул «Молчунью» с плеча. Пальцы правой руки коснулись резонаторного отверстия, левая легла на гриф. Он не снимал войлок со струн. Пока.
— Выходи, — сказал он одними губами. Звук, сорвавшийся с них, был тише, чем падение снежинки. Но Вопль услышал.
Снег впереди взорвался без звука, разлетевшись безмолвными клочьями, и из-под земли, проломив корку наста, вылезло Оно. Трёхметровая фигура, состоящая, казалось, из одних только рёбер, соединённых сухожилиями из чистого звука. Череп твари был лишён нижней челюсти, а в пустых глазницах горел тот самый жжёно-кварцевый свет — свет Вопля, пойманного в костяную ловушку. Оно не издавало ни звука, но Ларс знал: оно кричит. Просто на частоте, которую не слышит человеческое ухо. Но слышит «Молчунья».
Гитара в его руках завибрировала сама. Струны, даже приглушённые войлоком, отозвались на инфразвук, словно живые. Ларс почувствовал, как резонатор нагревается, впитывая вибрацию, усиливая её, готовясь отдать обратно.
Он не стал ждать. Удар по струнам. Первый аккорд — открытая квинта, резкая, как пощёчина. Звук вырвался из резонаторного отверстия не волной, а клином, видимым в воздухе искажением, и ударил тварь в грудную клетку. Кости хрустнули. Вопль пошатнулся, но устоял. Из его глотки вырвался ответный вой — теперь уже в слышимом спектре, высокий, режущий, заставляющий кровь сворачиваться в жилах.
Ларс усмехнулся. Кровь у него и так сворачивалась последние десять лет. Этим его было не пронять.
— Громче, — прошептал он и сорвал войлок со струн.
Второй аккорд был другим. Не удар — поглаживание. Долгий, тягучий рифф, сплетённый из боли в левом предсердии и злости на весь этот мир. Звук вышел чёрным, почти материальным, и обрушился на тварь не клином, а сетью. Рифф Порядка, та самая частота, на которую были настроены нервы Барда, опутал костяное тело, прорезая сухожилия, дробя рёбра. Вопль забился в агонии, издавая звуки, напоминающие скрежет металла по стеклу, и начал рассыпаться, теряя материальность, превращаясь обратно в тот ужас и боль, из которых он был рождён.
Когда всё закончилось, на снегу осталась только горстка мелкой костяной крошки и запах горелого кварца. Ларс перевёл дух и провёл языком по пересохшим губам. Правая кисть дрожала от перенапряжения. Левая ладонь, прижимавшая струны к грифу, онемела. Он взглянул на пальцы: под ногтями набухала тёмная, почти чёрная кровь. Ещё один признак «остывания».
Он аккуратно обмотал струны войлоком и убрал «Молчунью» в чехол. До темноты оставалось часа два. Нужно было найти укрытие.
Часть третья. Ночная мелодия
Ночь в Ископаемом Лесу была самым опасным временем. Вопли, рождённые страхом и болью древней смерти, бродили между чёрными стволами, нашёптывая безумные песни. Чтобы не слышать их, Ларс забился в дупло гигантского окаменевшего дуба, завалил вход обломком коры и закрыл глаза.
Сон не шёл. Он слушал тишину. Она была не однородной. В ней были слои, как в пироге из мха и лишайника. Верхний слой — ветер, трущийся об обсидиан. Глубже — потрескивание остывающей земли. Ещё глубже — далёкий, на грани восприятия, гул Психосферы, самой души планеты, искажённой и больной. И где-то там, на самом дне, звучала мелодия. Не Вопль. Не Рифф. Просто мелодия, тихая и печальная, как колыбельная, которую поёт мать мёртвому ребёнку.
Он слышал её всегда, с тех пор как ослеп. Это была Песнь Земли. Та, которую Реквием помнил до катастрофы. Та, которую никто не мог воспроизвести. Ларс не знал, слышат ли её другие Барды. Он ни с кем не говорил об этом. Эта мелодия была его тайной, его проклятием и его единственным утешением.
Под это тихое, почти неразличимое звучание он наконец провалился в чуткий, звериный сон.
Часть четвёртая. Утреннее открытие
Утро пришло не светом, а запахом. Запах был чужеродным, резким, технологичным. Пахло горелым озоном, раскалённым металлом и вяленым мясом. Последний запах принадлежал Цензорам. Ларс открыл невидящие глаза ещё до того, как проснулось сознание. Рука привычно легла на гриф «Молчуньи». Пять струн тихо зазвенели, и этот звон, чистый и ясный, отогнал шёпот, как свет отгоняет тени. Рой отступил, но ненадолго — Ларс чувствовал его присутствие где-то на границе сознания, выжидающее, терпеливое.