Максим Орлов – Мстивая Душа (страница 3)

На пятой день пути, во время утренней вахты с четырёх до восьми, случилось первое происшествие. Варнак, стоя на марсе фок‑мачты и убирая парус, оступился. Он не упал — он зацепился курткой за блок и повис над пустотой, на высоте десяти саженей от палубы. Крик застрял у него в горле. На секунду воцарилась тишина, прерванная лишь свистом ветра в снастях.

Бородач, стоявший на шканцах, увидел это первым. Не повышая голоса, он бросил команду:— На марсе! Фал к лееру! Живо!

Двое матросов из «волков», не суетясь, бросились вверх по вантам. Через две минуты Варнак, бледный как полотно, уже стоял на палубе, растирая вывихнутое плечо.

Капитан подошёл к нему. Не спросил «Цел?». Он взял его руку, почувствовал сустав и резким, точным движением вправил его на место. Хруст был громким, сухим. Варнак скрипнул зубами, но не издал ни звука.

— Дурака свалял, — равнодушно сказал Бородач. — Три дня на камбузе Архипу помогать. Без вина.

Наказание было символическим — помощь коку не была каторгой. Но смысл был ясен всем: капитан видит всё. Даже на высоте мачты. И заботится о своём, даже о дураке. Но без сантиментов.

Вечером того же дня к капитану в каюту пришёл Рыбий Глаз с секстаном и таблицами.— Широту берём хорошо, — сказал он, разложив бумаги на столе, заваленном картами. — А вот с долготой… беда. Луны три ночи не видно, хронометр шведский сбился. Плывём, Илья Петрович, почти на ощупь. По счислению. Ошибка может быть на десятки миль.

— И что предлагаешь?

— Ждать ясной ночи. Ловить лунное расстояние. А пока — держаться глубин. Лотом прощупывать дно. Как предки плавали.

Бородач кивнул.— Делай как знаешь. Ты штурман.

Это было высшей степенью доверия. Передать свою судьбу и судьбу корабля в руки другого человека. Рыбий Глаз молча собрал бумаги. Его морщинистое лицо ничего не выражало, но он вышел из каюты выпрямившись.

На десятый день начался шторм. Не сильный, но противный. Ветер дул порывами, меняя направление. Волна была короткой, резкой, она била в борт, заставляя судно содрогаться и крениться. Работать на мачтах стало опасно. Командули на юте подняли тревогу.— Все на палубе, крепить паруса!

И вот тогда, в самый разгар аврала, когда люди, обливаясь ледяной водой, тянули скользкие фалы, а ветер выл в такелаже, один из «сомневающихся» не выдержал.

Его звали Федька. Паренёк с Рязанщины. Он бросил леер, за который держался, закрыл лицо руками и закричал, перекрывая вой шторма:— Назад! Нам надо назад! Нас всех потопят! Это не наше дело!

На мгновение работа остановилась. Все смотрели на него, потом — на капитана.

Бородач не кричал. Он сошёл со шканцев и пошёл к парню по качающейся палубе, легко, как кошка. Вода хлестала ему в сапоги. Он подошёл вплотную. Федька дрожал, смотря в эти узкие, колючие глаза.

— Твоё дело, — тихо, но отчётливо сказал капитан, — тянуть этот фал. Сейчас. Потому что если ты его бросишь, сорвёт парус. А сорвёт парус — перевернёт нас. И твоя мать в Рязани никогда не узнает, где ты кости сложил. Где ты погиб, Федька. Не в бою, не с честью — а от страха, как щенок, который скулит в углу.

Федька всхлипнул, но глаза не отвёл. В них всё ещё плескался ужас, но к нему примешалось что‑то новое — стыд, может, или проблеск упрямой решимости. Бородач не отпускал его взгляда, держал, словно якорем, пока волна паники не отступила, оставив после себя лишь солёный привкус пота и морской воды на губах.

— Возьми, — капитан протянул ему конец троса, холодный и скользкий от влаги. — И запомни: на этом корабле нет «назад». Есть только «вперёд». Даже если вперёд — это в пасть к дьяволу.

Федька сглотнул, сжал пальцы на канате. Руки дрожали, но он не выпустил его. Медленно, будто пробуя землю после долгого лежания, переступил с ноги на ногу, нашёл опору. Ветер рванул его куртку, но он устоял.

Бородач кивнул — едва заметно, почти незаметно. Потом развернулся и пошёл к шканцам, оставляя парня наедине с его новой реальностью. За спиной снова зазвучали голоса, скрип блоков, топот башмаков по мокрой палубе. Работа возобновилась, но теперь в ней была иная нота — не слепая суета, а сдержанная, злая воля.

Когда ветер утих, а море успокоилось до размеренного покачивания, на палубе воцарилась измученная тишина. Люди расходились по кубрикам, чтобы упасть на гамаки, не раздеваясь, в солёной, промокшей одежде. Но Бородач не спешил уходить. Он стоял у борта, глядя, как звёзды отражаются в чёрной воде, будто рассыпанные по бархату бриллианты.

К нему подошёл Рыбий Глаз. В руках — кружка горячего чая, запах которого пробивался сквозь морскую вонь.

— Выпить бы, — пробормотал капитан, не оборачиваясь.

— После. Сейчас голова должна быть ясной, — старик протянул ему кружку. — Вода успокоилась. Завтра будет ясно. Можно будет взять лунное расстояние.

Бородач взял кружку, глотнул. Горячий, горький, обжигающий язык напиток. Он закрыл глаза на мгновение, впитывая тепло.

— Ты веришь, что мы найдём то, за чем идём? — спросил он вдруг, не глядя на штурмана.

Рыбий Глаз помолчал, потом ответил не сразу:

— Я верю в корабль. В людей. В то, что мы делаем своё дело. А остальное… Остальное пусть будет как будет.

Капитан усмехнулся:

— Мудрый ответ. Как всегда.

Они стояли рядом, молча, слушая, как дышит море. Где‑то внизу, в трюме, снова заработал насос — Семён и двое матросов продолжали вычерпывать воду. Монотонный скрип помпы, стук дерева, тихий плеск волн о борт — всё это сливалось в один бесконечный ритм, в котором жил «Мстивая Душа».

— Знаешь, — сказал Бородач, глядя в звёздную бездну, — иногда мне кажется, что мы не ищем ничего. Мы просто бежим. От прошлого, от себя, от того, что не можем назвать.

Рыбий Глаз не ответил сразу. Потом тихо произнёс:

— Бегут те, кто боится остановиться. Мы — идём. Даже если путь ведёт в темноту.

Капитан кивнул. Он знал, что старик прав. Или хотел верить, что прав.

В каюте его ждал Книжник. Он сидел за столом, склонившись над раскрытой книгой, и что‑то быстро записывал. При появлении капитана поднял глаза — спокойные, почти отрешённые.

— Я перечитал дневник, — сказал он. — И нашёл ещё одну запись. О «Хороводе». Там сказано: «Ключ не открывает дверь. Ключ пробуждает замок».

Бородач сел, поставил кружку на стол.

— Что это значит?

— Не знаю точно. Но думаю… думаю, что «Хоровод» — не просто устройство. Это механизм, который запускает что‑то иное. Что‑то, что уже ждёт. Под морем. Под землёй. Или внутри нас.

Капитан долго смотрел на него, потом медленно произнёс:

— Если это так, то мы должны быть готовы. К тому, что проснётся.

Книжник кивнул. В его глазах не было страха — только холодная, почти пугающая ясность.

— Мы уже готовы. Иначе не были бы здесь.

За бортом, в бескрайней ночи, море продолжало шептать свои древние тайны. И где‑то вдали, за горизонтом, ждала Готландская впадина — чёрная точка на карте, отмеченная крестом.

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЖЕЛЕЗО И ЯДРО

Балтийское море, 57°15′ северной широты, 19°30′ восточной долготы.Двенадцатые сутки плавания.

Утро началось с тихой катастрофы. Ртутный барометр в капитанской каюте, самый дорогой и точный прибор на борту, упал со своего крючка. Тонкая стеклянная колба разбилась вдребезги о дубовый пол, рассыпав по доскам тысячи серебристых шариков. Рыбий Глаз, пришедший с утренним докладом, застыл на пороге, увидев эту россыпь ртути, перекатывающуюся с борта на борт в такт качке.

— Дурная примета, Илья Петрович, — пробормотал он, не переступая порога, будто боялся занести несчастье в каюту.

Бородач, уже одетый, молча смотрел на пол. Он знал суеверия моряков. Ртуть — живое серебро, душа барометра. Её гибель означала, что корабль потерял способность слышать предупреждения неба. Он наклонился, попытался собрать шарики ложкой в медную чашку. Они ускользали, дробились на более мелкие, прятались в щелях. Упрямые, ядовитые, не поддающиеся контролю.

— Это не примета, Семён, — наконец сказал он, бросая ложку. — Это халатность. Я плохо закрепил крюк. Вот и всё. Принеси анероид.

Но в его голосе была ложь, и оба это знали.

На палубе тем временем шла обычная работа. Книжник под руководством Мартына учился правильно сплеснивать концы — сращивать оборванные тросы. Его тонкие, но цепкие пальцы неумело, но старательно орудовали свайкой. Мартын молча поправлял его движения, показывая жестами угол и натяжение. Это был их диалог — без слов.

«Сомневающиеся» под присмотром Варнака драили палубу пемзой с песком. Работа монотонная, изматывающая, но необходимая — чистая палуба меньше скользила в бою. Федька работал молча, с каменным лицом. После случая со штормом его словно подменили. Страх не ушёл — он затвердел внутри, превратившись в холодную, бесстрастную исполнительность.

К полудню ветер окончательно стих. «Мстивая Душа» почти не двигалась, лишь лениво покачивалась на зыби. Паруса безжизненно обвисли. Наступила «мёртвая зыбь» — состояние, которое моряки ненавидят больше шторма. Шторм — это битва. А зыбь — это томительное ожидание в безвоздушном пространстве, когда время течёт, как растопленный жир.

Бородач почувствовал это томление всем нутром. Он взошёл на ют, достал подзорную трубу — длинную, медную, в потёртом сафьяновом чехле. И начал методичный, градус за градусом, осмотр горизонта.

Он заметил его на юго‑востоке. Вначале это была лишь крошечная белая точка, чуть более яркая, чем марево у кромки неба. Но через полчаса, когда зрение привыкло, точка обрела форму. Пятнышко превратилось в зубец. Зубец — в парус.