Максим Орлов – Мстивая Душа (страница 2)
— Рулевой, держи курс! — скомандовал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Всем — смотреть в оба! Если это ловушка, мы должны быть готовы.
Туман вокруг Железного Призрака начал сгущаться, образуя вихри, похожие на миниатюрные водовороты. Свет его иллюминаторов померк, а силуэт человека исчез так же внезапно, как появился. Пение Дев Смерти смолкло на высокой ноте, перешедшей в звук лопнувшей струны.
Затем туман сомкнулся. Холодный свет погас. Тишина вернулась, но теперь она была оглушительной, ранящей. Туман начал редеть так же быстро, как и сгустился.
«Мстивая Душа» снова плыла по тёмным, но привычным водам. Ничего вокруг. Только звёзды, пробивающиеся сквозь разорвавшиеся облака, и ветер, сменившийся на западный, свежий и чистый.
Барометр начал медленно, нехотя ползти вверх.
На рассвете собрались в каюте капитана. Бледные, с воспалёнными глазами, люди молчали. То, что они видели, не укладывалось ни в морской устав, ни в святцы, ни в здравый смысл.
— Галлюцинация, — пробормотал один из старослужащих. — От тумана и усталости. Бывало.
— А Пение? Его все слышали! — возразил другой.
— А этот… этот червь железный? Его тоже все видели! — в голосе третьего звучала истерика.
Рыбий Глаз потянул из походной фляжки.
— Железный Призрак. В легендах старинных есть. Говорят, является перед великими бедами. Перед войнами, мором… или перед концом целого мира.
Бородач сидел за столом, уставясь на ларец с бумагами. Он открыл его и вынул пожелтевший лист.
— Читай, Книжник. Вслух.
Парень, всё ещё бледный от пережитого, но собранный, взял лист. Его голос дрожал:
«…и сие есть величайшая тайна: Там, где линии силы земной сходятся в узел, лежит Врата. Артефакт, именуемый „Верный Хоровод“, есть ключ. Но ключ двойной. Он отпирает не дверь в пространстве, но щель во Времени. И горе тем, кто силою его завладеет, не ведая, что пробуждает он и пару свою — Корабль‑Отголосок из грядущих дней, и Стражей из дней ушедших, что зовутся Девами Бездны…»
Он умолк. В каюте стало тихо.
— Где эти «линии силы» сходятся? — спросил Бородач тихо.
Книжник перевернул лист. На обороте был начертан грубый, но узнаваемый схематичный рисунок Балтийского моря. Три линии, расходящиеся из разных точек, пересекались в одном месте. Рядом была надпись: «Готландская впадина. 57∘ северной широты, 20∘ восточной долготы».
Бородач медленно поднял глаза. В них не было страха. В них было то самое выражение, которое знала вся его команда — выражение человека, нашедшего свой путь. Путь к самой великой, невероятной и опасной добыче в его жизни. Добыче, которая могла оказаться не сокровищем, а проклятием.
— Так, — сказал он, и его голос вновь обрёл привычную твёрдость. — Значит, не бредни. Значит, есть точка. Есть ключ. И есть те, кто его охраняет — и одни в прошлом, и другие в будущем. — Он ударил кулаком по столу. — А мы‑то кто? Мы — сейчас. И мы — свободные люди. Наше дело — решать, кому что достанется.
Он обвёл взглядом присутствующих.
— Вопрос один. Мы сворачиваем в Ревель, сдаём груз, делим барыш и забываем этот туман как страшный сон. Или мы идём на Готланд. Искать этот «Хоровод». И смотреть в глаза всему, что там встретим. Решайте.
Молчание длилось долго. Потом Рыбий Глаз сплюнул в угол.
— Я за тобой, капитан, хоть в пекло. Стар я уже для спокойной жизни.
Один за другим, кивая или хмуро бурча, остальные выражали согласие. Лишь несколько человек, самых молодых и испуганных, опустили глаза. Бородач кивнул.
— Хорошо. Никто не будет наказан за отказ. В Ревеле сможете сойти. А мы… мы идём дальше.
Через час «Мстивая Душа» легла на новый курс. Не на юг, к Ревелю, а на запад‑северо‑запад, к таинственным координатам.
Бородач стоял на корме, глядя на рассекаемую форштевнем воду. В ушах ещё стояло то Пение. И перед глазами стоял тот холодный, бездушный свет Железного Призрака. Он понял главное. Его личная война — с нуждой, с властями, с самим временем — только что превратилась в нечто большее. Она стала войной за саму реальность. Войной между эпохами. И он, пират, контрабандист, человек вне закона, волей случая оказался в самом её центре.
Море перед ним лежало тёмное и бескрайнее. Но оно уже не было просто морем. Оно стало полем битвы. Картой сокровищ. И могилой, которая, возможно, уже ждала их всех.
Он потрогал рукой рукоять кортика на поясе. Сталь была холодна и надёжна.
— Ну что ж, — прошептал он ветру и волнам. — Начнём.
И корабль, послушный воле капитана и воле экипажа, нырнул в набежавшую волну, унося их от мира знакомого — навстречу миру невообразимому. Ключ от которого был спрятан в глубинах, а стражи у которого были сильнее любой королевской армии.
Путешествие к «Верному Хороводу» началось.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ЧЁРНЫЙ ПАРУС
Балтийское море, 58° северной широты, 19° восточной долготы.Десять суток пути от места встречи с Призраком.
Корабль жил. Он не был грудой досок и пеньки — он был существом со своим норовом, скрипами, запахами и болезнями. Каждое утро он просыпался с тяжким стоном: это Семён Рыбий Глаз и двое матросов вращали помпу, выгоняя из трюма забортную воду, которая неизменно сочилась сквозь обшивку. Сто двадцать вёдер в час. Ровно столько, сколько море желало забрать себе обратно.
Внутренний мир брига был чётко расписан, как страницы бухгалтерской книги. Внизу, в трюме, царили сырость, полумрак и груз — балластные камни, бочки с водой и солониной, тюки с пенькой. Выше, на орлоп‑деке, в крошечных каютах‑конурках спали унтер‑офицеры и хранился инструмент. Ещё выше — гон‑дек, главная жилая палуба. Семьдесят коек‑гамаков, подвешенных к балкам, как спелые, дурно пахнущие плоды. Воздух здесь был густой, спёртый, пропитанный запахом человеческого пота, мокрой шерсти, дегтя и кислых щей из общего котла. Утром гамаки свёртывали, освобождая проход для пушек — двенадцати шестифунтовых чугунных громадин, чьи жерла, заткнутые кожаными томпонами, смотрели в закрытые порты.
Всё это хозяйство — от клотика на фок‑мачте до киля, поросшего ракушками, — знал на ощупь Илья Волков. Он обходил его каждое утро, как фельдшер обходит лазарет. Пальцами проверял натяжение вант, прислушивался, не поёт ли где снасть с надрывом, тыкал ножом в мачту у палубы, ища следы гнили. Корабль был его продолжением, его крестом и его спасением.
На восьмой день после смены курса он обнаружил первую серьёзную болезнь. В каюте, у самого шпангоута под книжной полкой, дерево было влажным и мягким. Сухая гниль. Тихий, неумолимый враг. Вырезать, заменить, проконопатить. Работа на три дня. Он вызвал плотника, Мартына, немого эстляндца с руками, как корни дуба.
— Здесь, — ткнул Волков пальцем в пятно. — Вырезать до здорового. Не спеша. Молча.
Мартын кивнул, уже доставая из холщового мешка тесло. Его молчание было частью корабельной симфонии — таким же естественным, как скрип рангоута.
Экипаж разделился на три категории, как бывало перед каждым рискованным делом.
Первые — старые «волки». Их было человек двадцать. Они годами ходили с Бородачом, пили с ним одну воду, делили добычу и опасность. Они уже не представляли себе иной жизни. Для них приказ плыть к Готланду был просто новым маршрутом, чуть более странным, чем другие. Они молча выполняли работу, зная, что капитан ведёт их куда надо. К ним принадлежал Рыбий Глаз, всегда находившийся где‑то рядом с штурвалом или с секстаном. К ним же — кок Архип, бывший монастырский повар, чьим единственным принципом было: «Еда должна быть горячей и солёной, чтоб меньше жрали». Им не нужны были объяснения. Их верность была инстинктом.
Вторые — «средние». Основная масса. Ремесленники, сбежавшие от долгов, бывшие солдаты, крестьяне, которых голод загнал на море. Они подчинялись, потому что так надо, и потому что на берегу их ждало ещё меньше. Их преданность висела на волоске — на размере будущей доли, на справедливости капитана, на погоде. Они шёпотом обсуждали Железного Призрака и Пение, но в их разговорах было больше суеверного страха, чем любопытства. Их лидером невольно стал балагур и силач, матрос первой статьи по прозвищу Варнак — бывший каторжник с выжжеными ноздрями.
Третьи — «сомневающиеся». Шестеро молодых парней, завербованных в прошлом рейсе. Для них это плавание должно было стать первым и последним — простым рейсом из Архангельска в Ревель, после которого они планировали получить деньги и исчезнуть. Теперь они оказались втянутыми в авантюру, пахнущую безумием и смертью. Они сбивались в кучку у гальюна, курили самокрутки из махорки и исподлобья смотрели на капитана. Их страх был материален, как грязь под ногтями.
И был один человек вне категорий — Книжник. Ему было лет девятнадцать, но выглядел он на шестнадцать. Худой, жилистый, с слишком ясными и спокойными глазами. Он не вписывался в иерархию. Капитан дал ему особый статус: «Для чтения бумаг и приборов». Он спал не в общем кубрике, а в маленькой кладовой у камбуза, где хранились карты и книги. Его боялись и недолюбливали. Он знал то, чего не знали они. А в море знание — это власть, более странная и подозрительная, чем грубая сила.
День на бриге был отмерен склянками — песочными часами, которые переворачивались каждые полчаса. Сутки делились на шесть вахт. Смена вахт отмечалась ударом колокола. Этот ритм был священным. Он заменял молитву, календарь, само время.