Максим Орлов – Книга 1: «Вести с Невы» (страница 2)
— Meine Herren, — обратился он к пустому залу, где когда-то решались судьбы континентов. — Начинаем финальный период. — И перевёл тумблер.
Сначала ничего не произошло. Потом погас свет во всём Берлине. От Парижа до Владивостока перестали работать спутники. А потом, с разных точек планеты, в небо взметнулись не ядерные грибы, а столпы искажённого, фиолетового света, бьющие в ионосферу. Небо раскололось. И полился дождь. Но не водяной. С неба падали мелкие, студенистые капли, которые, касаясь земли, начинали пульсировать и формироваться в нечто…
Игра началась. Правила были отменены. На смену государствам и армиям шли орды новых монстров, рождённых в лабораториях и усиленных диким полем ядерного апокалипсиса. А на замёрзших полях будущих сражений, под сводами разрушенных стадионов, уже ждала своего часа шайба из чёрного кремния — символ новой веры и новой надежды в мире, где выживание стало единственным спортом.
Этот пролог задаёт тон всей саге: медленное, неумолимое сползание в хаос, где политические интриги становятся прологом к биологическому кошмару. Петербург с его туманами, гранитом и стальными душами жителей показан как последний бастион старого мира. Появление существ — не внезапное, а как часть чудовищного плана, — создаёт атмосферу глубокого, проникающего ужаса. А зарождающаяся связь между Артёмом и Ликой становится тем якорем человечности, за который предстоит цепляться в грядущих бурях «Ядерного хоккея».
ГЛАВА 1: ТЕСТ НА ПРОЧНОСТЬ
Ученик и Учитель
Санкт-Петербург, Петроградская сторона. Улица Ленина, 52. 19 марта. 07:14.
Туман был не просто густым. Он был сознательным, живым, зловещим. Он не стелился, а кучковался в подворотнях старинных доходных домов, нависал тяжёлыми клочьями над застывшей чугунной оградой Ленинского сада. В нём глохли звуки. Рёв сирен «скорой» с Большого проспекта доносился как приглушённый стон с того света. Артём Соколов шёл быстро, тяжёлой, немного раскачивающейся походкой бывшего спортсмена, чьи колени отзывались ноющей болью на сырость. Его кожаный реглан был расстёгнут, из-под него виднелся тёмно-синий свитер с высоким воротом — форма неофициального, но безошибочно читаемого офицерского достоинства. В правой руке он сжимал не оружие, а увесистую дубовую трость с набалдашником в виде шара. Не для опоры — для проверки пути.
Он только что проводил Лику Вольскую в её лабораторию, устроенную в подвале бывшего физико-химического НИИ на Аптекарском. Она почти падала с ног от усталости, но её глаза за стёклами очков горели лихорадочным, опасным блеском учёного, нащупавшего край великой тайны.— Спи хоть два часа, — приказал он, и в его голосе прорвалось что-то, не укладывавшееся в сухие рамки командирского тона. Забота? Страх за неё?— Не могу. Пока не расшифрую спектральный анализ этого «дождя». Это же… — она запнулась, ища слово, — небиологическая кристаллизация. Жизнь, собранная на иных принципах.— Соберёшь и завтра. Или мы все станем частью твоего эксперимента, — он нахмурился, и шрам на переносице побелел.
Теперь он шёл один. Город, всегда шумный, даже в пять утра, был пугающе тих. Не по-праздничному, а по-могильному. На углу у сквера Маяковского он остановился. Из тумана напротив, со стороны Каменноостровского проспекта, донёсся звук. Не крик. Хруст. Как будто кто-то методично, с огромной силой, ломал толстые ветки. Артём замер, пальцы стиснули набалдашник трости. Он прослужил на флоте восемнадцать лет, из них семь — в морской пехоте Северного флота. Он знал звуки насилия. Этот был новым.
Из молочно-белой пелены выплыла фигура. Нет, не выплыла — выкристаллизовалась. Сначала контуры, потом детали. Высокое, под два метра, сухое. Одетое в лохмотья того, что когда-то было костюмом городского службы сбора мусора. Но ткань и плоть beneath сплавились в единый, покрытый буграми и наплывами серо-стальной панцирь. Руки… руки были слишком длинными, кисти — огромными, с пальцами, суставчатыми, как у насекомого, заканчивающимися не ногтями, а изогнутыми, бритвенно-острыми когтями из того же металла. Голова была лишена черт. Там, где должно быть лицо, пульсировало плоское, матовое пятно, втягивающее в себя свет туманного утра. Существо из брюссельской воронки. «Скороход».
Оно не двигалось на Артёма. Оно стояло, слегка раскачиваясь, и его «взгляд» был прикован к земле у его ног. Там лежал молодой парень в разорванной куртке с нашивкой футбольного клуба «Зенит». Он был жив. Его глаза, полные животного ужаса, были широко раскрыты. Он пытался отползти, но ноги, видимо, были сломаны — они неестественно вывернулись.
Существо наклонилось. Его коготь, тонкий и точный, как хирургический скальпель, тронул лоб парня. Не пронзил. Коснулся. На секунду. Потом оно выпрямилось и, не издав ни звука, развернулось и растворилось в тумане, двинувшись в сторону проспекта. Оно не стало добивать. Оно оценило и… отсеяло?
Артём, подавив первичный импульс броситься за тварью, ринулся к парню. Тот был в шоке, бормотал что-то невнятное.— Держись, брат. Сейчас вызовем… — начал Артём, нажимая на мобильный. На экране горел значок «нет сети». С самого утра.— Он… он мне в голову… — захрипел парень. — Голос… сказал…— Что сказал?— «Биомасса некондиционная. Коэффициент выживания — ноль точка три».
Артём резко поднял голову. Туман начинал рассеиваться, и в сером свете он увидел на асфальте следы. Не ног. Что-то вроде отпечатков треножника, но с глубокими, как от раскалённого металла, вмятинами. Они вели к массивным, похожим на бункер, дверям бывшего завода «Красный Октябрь» на Петровском острове. Там, в советское время, выпускали детали для подлодок. А последние годы, по слухам, сдавали склады под коммерческие нужды. Что-то выбрало это место укрытием. Или лабораторией.
Анатомия страха
Тем временем в подвальной лаборатории на Аптекарском проспекте Лика Вольская боролась со сном, стиснув зубы. Её пальцы, тонкие и нервные, летали над клавиатурой старого, но мощного спектрометра, соединённого с ноутбуком. Образцы, собранные ею и её немногочисленными помощниками с крыш и асфальта после вчерашнего «дождя», лежали в стерильных контейнерах. Под микроскопом это выглядело не как органика, а как фантастический минерал: структуры росли, ветвились, меняли геометрию, реагируя на слабый электрический импульс.
Её мозг, вышколенный годами в академической среде, отказывался принять очевидное. Это была протоматерия, способная к самоорганизации по заранее заданной, чужой логике. Как ДНК, но написанное не на языке белков, а на языке… энергии? Поля? Она вспомнила слова Артёма про «нейроволновое заражение». Он, простой вояка, интуитивно ухватил суть, над которой она билась часами.
Она откинулась на спинку стула, сняла очки и протёрла переносицу. Перед её внутренним взором встало не лицо Артёма (хотя и оно, неотвязное, всплывало всё чаще), а карта Европы. Вспышки в Берлине, Париже, Брюсселе. Столбы света. И эти существа. Они не были случайной мутацией. Они были продуктом. Конечным продуктом какого-то процесса, запущенного одновременно с ядерными ударами. Война была не причиной. Она была… санитарной обработкой площадки. Подготовкой поля для нового посева.
Дверь в лабораторию скрипнула. Вошёл Борис «Бора». Он нёс два термоса и свёрток в газете.— Командир передал. Говорит, знает, что ты не спишь. Чай с лимоном и сахаром. И пирожки с капустой. Сытнинские, ещё вчерашние.В его грубоватом тоне сквозила та же забота, что и у Артёма, только замаскированная под бытовуху. Лика кивнула, внезапно почувствовав, как ей всего этого дико не хватает. Простых вещей. Человеческого тепла.— Спасибо, Борис. Что на улице?— Тишина, — бора сел на табурет, который затрещал под его тяжестью. — И это пугает. На Крестовском нашли трёх таких же, как ты описывала… слизней. Мёртвых. Будто высохли за минуту. А на Петровском… — он понизил голос, — следы. Крупные. К металлическим дверям старого цеха ведут. Ребята с Канонерского острова видели, как туда ночью что-то вошло.
Лика почувствовал холодок вдоль позвоночника. Петровский остров. Рядом с её лабораторией.— Надо предупредить Артёма.— Он уже в курсе. Собирает людей. Говорит, нельзя ждать, пока они сами решат выйти. Надо смотреть, с чем имеем дело. По-хорошему или… — Борис meaningfully похлопал по кобуре с «Макаровым» на поясе.
Любовная линия, едва наметившись, уже проходила проверку на прочность не романтическими страстями, а грузом общей ответственности и страхом потерять друг друга, даже не успев ничего начать. Лика сжала термос, чувствуя исходящее от него тепло. Оно было таким хрупким в мире, где материя могла перестраиваться по чужой воле.
Линия В: Первые правила новой игры
Санкт-Петербург, стадион «Арктика». 19 марта. 11:30.
Стадион, когда-то сверкавший стеклом и сталью, теперь стоял мрачным, полузаброшенным гигантом. Часть его крыши была повреждена ещё в первые часы хаоса падением какого-то горящего обломка. Но ледовая арена уцелела. Генераторы, на которые Артём с Борисом годами копили ресурсы, глухо урчали где-то в недрах, поддерживая температуру. Холодный воздух пахнет старым льдом, машинным маслом и пылью.
На центр льда, где должна была быть красная точка вбрасывания, Артём положил не шайбу. Чёрный, матовый, слегка мерцающий изнутри слиток неправильной формы. Кремень? Обсидиан? Нет. Чёрный кремний. Радиоактивный артефакт, найденный его людьми в эпицентре одного из «столпов» под Гатчиной. Он впитывал радиацию, но и излучал что-то своё — фоновый импульс, который, как обнаружила Лика, заставлял нервную систему живых существ (и новых тварей) работать на пределе.