Максим Никольский – Ошибка: Зачатие (страница 3)

Клим помрачнел.

– Видел. Там, у фонтана. – Он замолчал, будто решая, стоит ли говорить. – Человек. Он был внутри дерева. Живой, кричал. А потом дерево проросло сквозь него насквозь. Я не знаю, как это объяснить.

Аня побледнела ещё сильнее, если это вообще было возможно.

– А ещё?

– Кости. В кустах. Обглоданные – кем-то или чем-то.

– Значит, они здесь. Те, кто охотится.

– В метро другая была, – сказала Аня тихо. – Тонкая, сухая, шелестела, как бумага. Я спряталась в вагоне, она прошла мимо, долго стояла, потом ушла.

– Они везде?

– Не знаю. Но если ты видел кости… значит, не все от них убегают.

Клим провёл рукой по лицу – пальцы дрожали.

– Надо уходить отсюда, пока светло.

– Куда?

– Не знаю. Из парка. К людям.

– Каким людям? – Аня усмехнулась горько. – Ты видел здесь людей, кроме нас?

Клим посмотрел на неё: серые глаза, испачканные щёки, сжатые губы. Она не плакала – злилась. И эта злость сейчас была важнее любой надежды.

– Ты первая, – сказал он.

– И ты первый. – Она помолчала. – Значит, или единственные, или просто повезло встретиться.

– Или не повезло.

Аня посмотрела на него долгим взглядом, потом убрала топорик в петлю на поясе.

– Пойдём вместе. Пока не знаю куда, но вместе.

– Пойдём.

Они постояли ещё минуту, глядя на застывшую семью: женщина с поднятой рукой, мужчина с полуоткрытым ртом – видимо, что-то говорил, ребёнок в коляске смотрел в небо.

– Ей, наверное, холодно, – вдруг сказала Аня.

– Что?

– Ребёнку. Он легко одет, а тут ветер.

Клим не нашёлся, что ответить – просто смотрел на девочку, застывшую в своём последнем мгновении, и думал о том, сколько таких же замерших детей по всему городу, по всему миру.

Аня отвернулась.

– Пошли. Здесь правда оставаться нельзя.

Она пошла вперёд, не оглядываясь; Клим двинулся следом, сжимая в кармане рукоять ножа. Парк шумел листвой, будто ничего не случилось, будто эти годы безмолвия были просто ещё одним днём.

Где-то в глубине чащи снова хрустнула ветка – ближе, чем в прошлый раз. Клим почувствовал это раньше, чем услышал: воздух стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой, и в нём появилась та самая вибрация, от которой начинали ныть зубы.

– Стой, – прошептал он, доставая нож. Лезвие блеснуло тускло, почти не отражая свет. Он знал, что вряд ли это поможет против того, что там, в зарослях, но сам факт, что в руке есть что-то твёрдое, холодное, реальное, давал хоть каплю надежды – или иллюзию контроля.

Аня замерла, не оборачиваясь. Она тоже слышала – не звук, а его отсутствие. Птицы, перекликавшиеся где-то вдалеке, замолкли; ветер стих, даже листья перестали шелестеть, будто прислушиваясь.

– Оно ищет нас, – тихо сказал Клим, не отводя взгляда от густых зарослей справа. – Нужно спрятаться.

Аня кивнула, не споря; её рука снова легла на топорик.

– Идём в тот фудтрак, – быстро сказала она, указывая на покосившийся зелёный вагончик, полускрытый под сенью разросшихся клёнов.

Они двинулись почти бесшумно, короткими перебежками, пригибаясь к земле. Клим шёл последним, то и дело оборачиваясь. За спиной ничего не было – только безмолвие, густое, как смола, и воздух, становившийся всё тяжелее с каждой секундой.

Дверь вагончика была приоткрыта, будто кто-то ушёл и не успел закрыть. Аня скользнула внутрь первой, Клим за ней, бесшумно притворив дверь и оставив щель в пару сантиметров, чтобы видеть снаружи.

Внутри пахло затхлостью, старым маслом, кислятиной – будто когда-то здесь пролили молоко и так и не отмыли. Столы и стулья были сдвинуты, на прилавке лежала засохшая горчичница, а с потолка свисала паутина, густая, как вуаль, серая от пыли.

Аня прислонилась к стене, тяжело дыша. Клим остался у щели, прильнув глазом к узкому просвету. Ничего – только деревья, трава, безмолвие. Но он чувствовал: оно там, где-то совсем рядом.

Прошла минута, другая. Воздух в вагончике стал спёртым, но Клим боялся дышать слишком громко.

И тогда это появилось.

Существо не было похоже ни на человека, ни на животное – оно было чем-то средним, ошибкой, воплощённой во плоти. Тело под два метра ростом стояло на двух мощных, согнутых в коленях ногах, покрытых жёсткой, чёрной, как сажа, шерстью. Шерсть лежала неровными клочьями, будто её выдирали или она вылезла сама от болезни. Длинные, пятипалые руки почти касались земли, заканчиваясь изогнутыми когтями, тускло поблёскивавшими в скупом свете.

Но больше всего пугала голова: вытянутая, без ушей – только два тёмных отверстия по бокам черепа, пасть, широкая и разорванная, будто её натянули на острый каркас, полная игольчатых, бритвенно-острых клыков, влажных от чего-то, что не было слюной.

А над ней – два глаза, не звериные, не человеческие: красные, светящиеся тусклым внутренним огнём, как раскалённые угли, присыпанные пеплом. В них не было ни злобы, ни голода – только холодное, нечеловеческое внимание.

Тварь медленно повернула голову, и её взгляд скользнул по стенам фудтрака, будто ощупывая хрупкую металлическую оболочку. Она замерла, прислушиваясь тем, чего у неё не было. Воздух вокруг неё казался гуще, темнее – она всасывала в себя не только звук, но и сам свет.

Дрожь пробежала по спине Клима ледяной волной. Казалось, этот плоский, красный взгляд видит сквозь грязное стекло и тонкий металл, насквозь, до самых костей. В горле пересохло; он сжал рукоять ножа так, что побелели костяшки.

Сейчас, сейчас оно рванётся, сорвёт дверь, и всё закончится – не геройски, а быстро, грязно, в клочьях и крике. Но тварь медленно, почти нехотя, отвела взгляд. Её внимание переключилось на что-то другое; она развернулась, и мощные ноги зашуршали по высокой траве, удаляясь в сторону ротонды – туда, где осталась та самая застывшая семья.

Клим не видел, что произошло дальше, только слышал: приглушённые, влажные, отрывистые звуки – хруст, шорох, тихий скрежет. Ни крика, ни борьбы – только методичное, равнодушное уничтожение того, что уже давно перестало быть людьми, но всё ещё занимало место в этом мире.

Он не смотрел на Аню – боялся увидеть в её глазах то же понимание: они выжили не потому, что были сильнее или умнее, им просто повезло чуть больше.

Шум прекратился так же внезапно, как и начался; снова стало безмолвно – тяжело, густо, будто парк затаил дыхание. Потом снова послышался шорох – существо возвращалось. Оно остановилось прямо перед фудтраком, и Клим замер, прижавшись лбом к прохладному металлу у щели.

Красные глаза медленно скользнули по контуру вагончика, остановившись на том самом месте, где он стоял. На несколько бесконечных секунд мир сжался до двух точек тлеющего огня во тьме. Казалось, оно чует их страх, их тепло, саму жизнь – досадную аномалию в отлаженном процессе. Но нет – взгляд потух, стал рассеянным; внутренняя команда была выполнена, цель стёрта. Существо развернулось и бесшумно растворилось в чаще, оставив после себя лишь примятую траву и тяжёлый, сладковатый запах, от которого всё ещё кружилась голова.

Клим медленно выдохнул – только сейчас понял, что всё это время почти не дышал. Он обернулся к Ане.

Она сидела на полу, прижавшись спиной к стене, обхватив колени руками. Вся тряслась – мелко, противно, будто в лихорадке; глаза были широко открыты, но смотрели в никуда.

– Это… это могли быть мы с тобой, – прошептала она, не отрывая взгляда от стены напротив. – Если бы не спрятались… если бы оно заметило…

Голос сорвался, плечи затряслись сильнее, и она уткнулась лицом в колени, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Получалось плохо – всхлипы вырывались громкие, надрывные, почти животные.

– Почему… – голос её стал громче, острее, прорываясь сквозь сдавленное горло. – ПОЧЕМУ это происходит со мной?! Я просто ехала на встречу с друзьями, мы должны были обсуждать отпуск! Что я, чёрт возьми, такого сделала?! Что с этим грёбаным миром?! Что с ним не так?!

Она била кулаком по собственному колену – тихо, но отчаянно, будто пыталась выбить из себя страх, ярость, непонимание. Дыхание стало рваным, прерывистым.

Клим молчал. Он знал, что никакие слова сейчас не помогут – любая логика разобьётся об абсурд происходящего. Он сам чувствовал ту же пустоту, тот же вопрос без ответа. Он просто стоял, слушая её сдавленные рыдания, и смотрел в щель, где теперь была только пустота и примятая трава.

Потом медленно опустился рядом с Аней на пол, прислонившись спиной к холодной стенке вагончика. Достал из смятой пачки последнюю сигарету, прикурил. Дым – едкий, привычный, человеческий – на секунду перебил запах тлена и страха. Клим закрыл глаза, пытаясь пробиться сквозь туман в памяти к тому, что было до. Трещина в небе – вот единственное, что он помнил. Ни взрыв, ни свет – просто трещина, тонкая линия, будто на стекле. А потом провал, пустота, и пробуждение здесь, в этом парке-призраке, где время протекло мимо, оставив его на берегу.

Он открыл глаза. Аня сидела рядом, всё ещё обхватив себя руками, но её дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже; веки отяжелели. Пока он курил, она тихо сползла набок и уснула – не сном отдыха, а полным, животным отключением, бегством из реальности, которая не выносила бодрствования.

Клим аккуратно приподнял её голову, подложил под неё её же рюкзак, накрыл сбитым на плечи своим пиджаком. Синий, некогда лощёный шерстяной пиджак – символ его вчерашней жизни – теперь был всего лишь тряпкой, чтобы укрыть дрожащие плечи. Ирония была настолько гротескной, что Клим даже не мог над ней усмехнуться.