Максим Никольский – Ошибка: Зачатие (страница 2)

На их лицах не было ни страха, ни боли – они даже не поняли, что с ними произошло, просто остановились в своём обычном, счастливом дне, который для них всё ещё длился. Все они стояли безжизненные, под слоем пыли и грязи, копившейся годами – на одежде, на волосах, на открытых глазах.

Увидев это, Клим снова впал в панику. Он начал пятиться назад, споткнулся о корни, торчащие из земли, и упал на спину, выбив из лёгких воздух. Повернув голову, он увидел рядом с собой обглоданное тело. Это было не слияние с деревом, не красивая и страшная смерть – это была просто смерть, жестокая, окончательная, грязная. Человек лежал на боку, неестественно вывернув руку; от одежды остались только клочья, въевшиеся в почерневшую кожу. Из разорванного живота торчали рёбра – белые, отполированные временем и зубами тех, кто его нашёл. Кто-то или что-то объело его почти до костей, оставив лишь то, что невозможно разгрызть.

Обглоданные кости, что попадались на пути, принадлежали тем, кто успел очнуться до того, как его нашли голодные твари или бандиты. Эта мысль пришла позже, а пока Клим отполз на четвереньках, упёрся руками в землю, и его вырвало, потом ещё раз. Когда желудок опустел и спазмы прекратились, он вытер рот тыльной стороной ладони и сел на землю, прислонившись спиной к стволу старого дуба. Кора впилась в лопатки – холодная, шершавая, настоящая.

Ветер снова зашелестел листвой, и в этот раз звук показался ему зловещим, почти живым – будто деревья перешёптывались, обсуждая его, пришельца из другого времени, который осмелился дышать в их мире.

Клим закрыл глаза, пытаясь вспомнить, сколько прошло. Сигарета – он затушил сигарету, это было последним осознанным действием в той жизни. Минута? Час? Год? В памяти зияла дыра, чёрная и гладкая, как ночное небо без звёзд.

Он открыл глаза и посмотрел на свою руку – та же кожа, покрытая мелкими шрамами от детских падений с велосипеда и подростковых драк. Те же часы на запястье, подарок на окончание университета, дорогие, швейцарские. Они показывали тот же час и ту же минуту, что и тогда, когда он затушил сигарету; стрелки застыли. Время для него остановилось, но не для парка, не для дерева, проросшего сквозь человека, не для тварей, оставивших после себя обглоданные останки.

Клим глубоко вдохнул и медленно выдохнул, считая про себя до пяти, потом ещё раз, и ещё. Паника отступала, оставляя после себя холодную, ясную пустоту – такую же, как тогда, когда он впервые после гибели отца остался один в пустой квартире и понял, что никто больше не войдёт и не спросит, как дела.

Он больше не был сокращённым менеджером, не знающим, чем заполнить завтрашний день. Он был тем, кто выжил, тем, кто проснулся, и это значило, что теперь нужно что-то делать, потому что просто сидеть и ждать нельзя – мир вокруг не ждал.

Он потянулся к внутреннему карману пиджака, всё ещё валявшегося на скамейке, и достал складной нож – подарок отца, старый, ещё советский, с деревянной рукояткой, которую отец когда-то сам выточил и покрыл лаком. Клим всегда носил его с собой – на всякий случай, по привычке, никогда не использовал. Лезвие блеснуло в скупом свете, пробивающемся сквозь густую листву, и этот холодный блеск показался единственно реальным во всём окружающем кошмаре.

Клим встал, отряхнул ладони от коры и земли – и замер. Воздух переменился, стал плотнее, холоднее, будто кто-то невидимый открыл дверь в погреб прямо посреди парка. Безмолвие сгустилось до звона в ушах – высокого, почти не слышного, от которого начинали ныть зубы.

Где-то в глубине парка, за сплетением дикого винограда и покосившимися стволами, что-то шевельнулось. Медленно, неуверенно – так слепой ощупывает пространство перед собой, пытаясь понять, где стена, а где пропасть

Часть 2. Встреча

Клим шёл долго, стараясь держаться подальше от мест, где видел трупы. Парк оказался больше, чем он помнил, – или мир стал меньше, сжатый разросшимися деревьями и оплетённый диким виноградом. Воздух здесь был густым, влажным, оседал на коже липкой плёнкой и пах прелой листвой, мокрой землёй и чем-то ещё – сладковатым, приторным, будто гниющие фрукты. Этот запах въедался в ноздри, от него слегка кружилась голова.

Клим уже начал думать, что кроме него здесь никого нет – по-настоящему живого. Только статуи из плоти да те, кто стал частью пейзажа. И существа – он чувствовал их присутствие где-то на краю восприятия, как шевеление в кустах, как чужой взгляд в спину, от которого холодеют лопатки.

И тогда он услышал крик – не такой, как раньше. Не предсмертный, полный агонии, а отчаянный, рыдающий, полный бессилия и злости одновременно. Женский голос рвал воздух, и в нём не было просьбы о помощи – только ярость и боль.

Клим замер, прислушался. Звук шёл со стороны старой ротонды – той самой, где когда-то по выходным играл духовой оркестр. Теперь её купол был наполовину скрыт плющом, а колонны почернели от грязи и покрылись пятнами мха, влажного и склизкого на вид.

Он двинулся на звук, крадучись, используя каждое укрытие – стволы деревьев, груды кирпичей, оставшиеся от разрушенной ограды. Тело работало на автомате, будто вспоминая давно забытые навыки: как двигаться бесшумно, как дышать ровно, как смотреть не прямо, а боковым зрением, чтобы заметить движение раньше, чем оно станет угрозой.

Он увидел её издалека. Девушка лет двадцати пяти, в потёртых джинсах и зелёной куртке – слишком лёгкой для этого влажного воздуха, продуваемой насквозь. Она стояла перед группой застывших людей – семейной парой с ребёнком в коляске – и трясла женщину за плечо, трясла так, будто пыталась разбудить после долгого, слишком долгого сна.

– Проснитесь! – голос срывался на хрип, потом снова взлетал до крика. – Пожалуйста, проснитесь! Что с вами?! Вы слышите меня?!

Женщина не отвечала. Её лицо, покрытое слоем пыли, оставалось спокойным, почти улыбающимся. Она смотрела на ребёнка в коляске, и рука её замерла в воздухе, будто она собиралась поправить ему одеяло. Для неё время остановилось в том самом моменте, когда всё было хорошо.

Аня обхватила голову руками, потом снова вцепилась в плечо статуи, пытаясь её раскачать, но тело не поддавалось – оно было тяжёлым, неподвижным, как камень, вросший в землю. Только пыль осыпалась с плеч женщины, медленно кружась в воздухе, оседая на руках Ани серым налётом.

– Нельзя… нельзя так… – Аня говорила уже больше себе, отступая на шаг. Она обвела взглядом застывшую семью, и в её глазах плескалось что-то, чего Клим не мог сразу определить – не просто страх, что-то другое. – Я одна?..

Она обернулась, и Клим увидел её лицо полностью: бледное, испачканное грязью и слезами, с разводами на щеках, но глаза – серые, широко распахнутые – горели. В них не было сломленности – была ярость, было отчаяние, которое ещё не стало пустотой.

Клим наблюдал с расстояния, прячась за толстым стволом старого дуба. Он видел, как её плечи вздрагивают от рыданий, как она обнимает себя руками, будто пытаясь согреться. Видел энергию в её движениях, ту самую ярость отчаяния, которой у него уже не было – только холодная, выстуженная пустота.

Он должен был решить: выйти или остаться в тени. Люди в новом мире могли быть опаснее тварей – он знал это ещё из старой жизни, из тех редких походов, где встречал не только дикую природу, но и диких людей. Но она была первой, кто дышал, плакал, смотрел глазами, в которых ещё теплился свет.

Он сделал шаг из-за дерева, намеренно шумно – чтобы не напугать, чтобы дать ей время заметить его до того, как он подойдёт слишком близко.

Аня вздрогнула, резко обернулась, отпрыгнула назад, едва не споткнувшись о корень. Рука метнулась к поясу, где висел небольшой туристический топорик.

– Стой! – голос сорвался, но в нём уже не было истерики – только готовность защищаться. – Кто ты?

Клим медленно поднял руки, показывая пустые ладони.

– Я… не знаю. Тоже очнулся.

Она не расслаблялась. Пальцы побелели на рукояти, глаза бегали по нему – помятый костюм, грязь на рубашке, дрожащие руки.

– Один?

– Один.

Секунду она смотрела на него, потом перевела взгляд ему за спину, проверяя, не прячется ли там кто-то ещё.

– Там правда никого?

– Никого. Только ты.

Аня выдохнула, опустила топорик, но руку не убрала – держала вдоль бедра, готовая в любой момент поднять снова.

– Что это за место? – спросила она. – Что случилось?

– Не знаю.

– Совсем?

– Совсем. – Клим опустил руки. – Я очнулся в парке минуту назад – может, час. Не понимаю.

– Я тоже. – Она помотала головой, будто пытаясь проснуться. – Я в метро была, ехала куда-то, а потом – безмолвие и эти.

Она кивнула в сторону застывшей семьи. Клим посмотрел на них: женщина, мужчина, ребёнок в коляске. Спокойные лица, будто спят с открытыми глазами.

– Они живые? – тихо спросила Аня.

– Не знаю, – Клим подошёл ближе, протянул руку, но не коснулся.

– Я таких много видела на платформе, на эскалаторах, на улице – стоят и стоят, как будто время для них замерло.

– А для нас – нет.

Она посмотрела на него долгим взглядом.

– Сколько ты уже здесь? – спросил Клим.

– Не знаю. Солнце вставало два раза, или три – я сбилась.

Где-то вдалеке хрустнула ветка. Оба замерли, прислушиваясь; вокруг было тихо, только листья шелестели.

– Ты видел… – Аня запнулась, подбирая слово. – Других? Не таких, как мы, и не этих?