Максим Неспящий – Путеводный камень (страница 2)
Илья знал капитана еще в те счастливые беззаботные времена, когда оба они были зелёными студентами, поэтому формальная манера речи, немного рассеянный взгляд и бордовые пятна на шее, выглядывающие из-за воротника рубашки сразу сказали следователю о том, что начальник сильно чем-то обеспокоен, и возможно его опоздание связано с очень неприятным телефонным разговором.
– Так… – Никон пролистал какие-то распечатки, собираясь мыслями, – Саломатин, что там с этим Петровым?
– На допросе не раскололся, Фёдорыч, – в плечистом коренастом мужике средних лет с большими ладонями, тяжёлой челюстью и манерами барного забияки ни один человек не смог бы распознать одного из опытнейших следователей с двадцатилетним стажем работы в уголовном розыске, но именно свою внешность он умудрился сделать инструментом, помогающим ввести в заблуждение, войти в доверие и расколоть самую хитрую и опасную добычу, – экспертиза из Калуги запаздывает, от очной ставки Вербицкая эта, – он осёкся, среагировав на колючий взгляд руководителя, – заявительница, то есть, отказалась. Говорит, мол, боится, – он пожал широкими плечами, – подержал его сутки в обезьяннике, кукушонка подбросил. Пока ничего. Думаю вот заявительницу еще раз прощупать. Кажется, крутит она что-то.
– Только поделикатнее, – кивнул Никон, – Тимофеева с собой возьми. И давайте в темпе, ребята – к концу недели нужен какой-то результат. Кстати, Тимофеев, что там с той барной потасовкой?
Совещание продолжалось около часа, и когда темы для обсуждения закончились, Никон выразительно глянул на Илью, поправил безупречно сидящий галстук. Илья понял, что то, ради чего они собрались сегодня здесь, произойдет сейчас, и это – не втык от начальства: взгляд старого друга и, можно сказать, боевого товарища красноречиво говорил – случилось что-то ужасное, что-то такое, что лишь они двое в этом зале могут понять. У Ильи по спине пробежал холодок, в глазах потемнело, режущая боль прострелила притихший было желудок.
«Тебе нравится, папочка? А вот так? А вот так?»
Он усилием воли отогнал нахлынувшую волну кошмарных травмирующих воспоминаний и сообразил, что старший следователь уже некоторое время что-то говорит.
– …не можем – информации слишком мало, однако им там – наверху – виднее. От нас требуется только организовать временную группу по сбору улик и осмотру места происшествия. Состав группы – на наше усмотрение.
– Подожди, Сергей Фёдорович, – поднялся с места Плужников – самый молодой сотрудник отдела, успевший, однако, зарекомендовать себя как грамотный, внимательный к деталям специалист, – если федералам за каким-то лешим это дело понадобилось, то чего они одного какого-то хлыща столичного прислали? – при этих словах Никон нервно кашлянул и стрельнул взглядом куда-то вбок, но Плужников даже не думал останавливаться – сейчас он выражал серьёзное негодование всех сотрудников, – пусть тогда уж присылают целую группу, и расследуют себе на здоровье, если хотят. Нас-то чего трогать? У нас и без того дел хватает.
– Валера, сядь, – Никон снова поправил галстук, – ребята, тут вам не базарный день. Парень тот – не просто забулдыга какой-то, а сын сами понимаете кого. Фамилию, думаю, все узнали, и все всё поняли: дело в любом случае будет громким и резонансным. Мне с утра уже позвонили из управления и из трёх газет. Смотрите на ситуацию прагматично, – Никон позволил себе некоторую вольность, ослабив галстук и присев на край стола, – за это дело нам задницы натрут так, что будем все как бабуины, но мы хотя бы сможем это счастье с федералами разделить, что, возможно, снизит ущерб.
– Не натрут. – раздался тихий ленивый голос у окна. Все обернулись, и уставились на парня. Он задумчиво смотрел в окно, изящно подперев рукой подбородок; прядь волос выбилась из хвоста, частично прикрыв правый глаз, на губах играла едва уловимая улыбка.
– Что?..
– Задницы, – он отвернулся от окна и посмотрел прямо Никону в глаза, – не натрут. Вы не будете как, – он непринужденно крутнул кистью, – бабуины. И звонков ни от кого больше не будет.
Саломатин, как самый старший сотрудник, решился взять слово:
– Фёдорыч, кто этот паря?
– Это тот самый агент, – обреченно вздохнул Никон, – его прислали из Москвы, чтобы проследить за ходом расследования.
– Чт…да у меня сынишка – оболдуй – старше его, – вспылил Мишин – «криминалист со стажем и специалист по кражам», как он сам себя называл.
– Что же это получается? Один сынок какого-то папашки будет следить за расследованием убийства другого сынка какого-то папашки? Баллы себе на нас зарабатывать?
– Старший лейтенант! – повысил голос Никон, – лейтенант! Сядьте. Оба. На. Место.
Парень у окна откровенно наслаждался сценой, улыбка стала шире, в уголках губ показались кончики клыков. Было что-то сумасшедшее в этой улыбке. Что-то, что заставило волоски на шее встать дыбом. В зале повисло неловкое молчание. Можно было расслышать, как где-то под потолком жужжит последняя живая в этом году муха. По виду парня казалось, что он смакует установившуюся тишину как дорогое вино.
– Боюсь, капитан, вы были дезинформированы. – он смотрел прямо на того, с кем говорил, игнорируя остальных присутствующих, будто их и вовсе не было в зале, его тихая неспешная манера речи выводила из себя, но каким-то образом заставляла окружающих затаить дыхание, чтобы не пропустить ни единого слова. Илья поймал себя на том, что забывает дышать. – Я не собираюсь
Все – не исключая самого Никона – шумно выдохнули, переглянулись.
– Молодой…хм…человек, – осипшим от не находящего выхода гнева и негодования голосом процедил сквозь зубы Саломатин, – можем мы все ознакомиться с вашим удостоверением личности; узнать имя, звание и полномочия?
Илья хорошо знал эти интонации сотрудника – обычно за ними следовал стремительный и беспощадный мордобой. Парень перевёл на Леонида высокомерный насмешливый взгляд – Илья только сейчас заметил, что в его глазах почти нет белков, лишь два бездонных, поглощающих свет чёрных колодца, в которых не хотелось задерживаться надолго.
– Я – специальный федеральный агент. Звание моё – уникально, а степень и глубину полномочий вы не захотите проверять…старший лейтенант. – в обычной обстановке эта пафосная речь, разные вариации которой опытные сотрудники слышат по несколько раз в месяц от каждого пропитого или проколотого маргинала, выпустившего кишки соседу «за сотку» или насмерть переехавшего женщину на остановке, вызвала бы смех, но отсутствие реакции руководителя сбивало следователей с толка, не позволяло правильно оценить ситуацию. – Сейчас Сергей Фёдорович раздаст вам бланки с подпиской о неразглашении. После того, как закончите – можете все быть свободны. Расследуйте фальшивое изнасилование гражданки Вербицкой, поножовщину в баре, крупную кражу из квартиры на улице Герцена – у вас дел и так хватает, – после этих слов он обернулся и посмотрел Илье прямо в глаза, – а вы, лейтенант, останьтесь, прошу вас.
– Мне поручено собрать группу… – начал было Никон, однако парень мягко, но настойчиво перебил его:
– Вам поручено, капитан, оказывать полное содействие и предоставить в моё распоряжение те ресурсы, которые я сочту необходимыми для проведения расследования.
От наэлектризованной сдерживаемым коллективным гневом тишины, казалось, можно было зарядить смартфон. С загадочной улыбкой парень отошёл к окну, заложил руки за спину и замер как статуя, не сделав ни единого движения, пока серьёзно подкованные юридически следователи придирчиво изучали документ, перечитывали дважды и нахмурившись ставили подписи.
– Как вас, простите? – Саломатин, подчеркнуто неумело изображая крестьянскую кротость, подошел к парню с подписанным листком.
– Дементий, – обернувшись с улыбкой ответил тот, – Волохов.
– А я – Леонид, – Саломатин, осклабившись протянул парню свой ковш от экскаватора.
– Лёня, не стоит… – начал было Никон, но Дементий, не поворачивая головы посмотрев на протянутую ладонь, изобразил волчий оскал, и вложил в неё свою – маленькую, изящную и хрупкую на вид.
Все знали о невероятной Лёниной силе. «За глаза» его называли «Лёня – пассатижи», потому что он, якобы, был способен одной правой рукой сломать инструмент. Сам Илья, тоже природой не обиженный, на себе испытал медвежью хватку коллеги и, к глупости своей, пытался бороться. После такого дружеского пожатия рука плохо слушалась и болела две недели. Детская ладошка Дементия полностью утонула в устрашающего вида могучей клешне Саломатина, победная улыбка на лице следователя засияла как Фаросский маяк. Рука начала медленно сжиматься с неотвратимостью пневматического пресса. Леонид знал, как причинить боль, не прилагая всей силы своей чудовищной ладони, как поймать косточки друг над другом, поиграв пальцами, и, зафиксировав, сдавить. Он уже приготовился услышать постыдный вопль этого зарвавшегося малолетнего подонка и решил заранее, что в этот раз не будет сдерживаться: отец с детства учил его, что шпану нужно урезонивать сразу, не давая возможности установить власть над собой. Этот столичный хлыщ умчится с рукой в лубке и поджатым хвостом, прямо в Склифосовского, и никогда больше не сунет сюда свою наглую спесивую рожу. Леонид получит строгий выговор с занесением, и взыскание, напишет пару рапортов, заявлений и объяснительных, но потом дело заметут под ковер и забудут. Ну все, решил он, хватит сдерживаться – крысёныш уже понял, что попал – пришло время наказания. Он напрягся до предела, стиснув зубы, задержав дыхание; вены на огромной шее вздулись как большие сытые черви, в ушах зашумело. Леонид мог поклясться, что услышал, как кости хрустят, трутся друг о друга; еще немного, еще чуть-чуть: это было почти невозможно, но он смог найти в себе силу, очевидно черпая её из ненависти, чтобы напрячь мышцы ещё сильнее. Предплечье задрожало, загудело от проходящей через него силы. Почему он не кричит? Потерял сознание? Леонид перевёл взгляд на лицо пацана, и его прошиб ледяной пот, дыхание со стоном вырвалось из груди. Дементий равнодушно смотрел ему прямо в глаза своими бездонными, бездушными, как глазки насекомого, чёрными озёрами, и дружелюбно улыбался.