Максим Максимов – В интересах истины (страница 43)

— Но, как известно, до возвращения в Комедию в вашей жизни были и другие театры?

— Да, потому что обо мне вспоминали люди. Была у нас режиссер Ира Стручкова, вдруг вспомнила обо мне, позвала в Театр Ленинского комсомола, где Геннадий Егоров был руководитель.

— Как раз, когда началась борьба актеров с худруком?

— Да, я был свидетелем борьбы с режиссерами и в Ленкоме, и в Комедии.

— Только свидетелем или участником?

— Пожалуй, участником. Я был всегда на стороне руководства. Потому что не актерское это дело — свергать людей, которых ты не назначал. Моя позиция — из пьесы Островского «Лес»: «Откуда ты, Геннадий Демьяныч?» — «Из Керчи в Вологду». — «А ты, Аркашка?» — «Из Вологды в Керчь». Наша, актерская, жизнь — в пути, в поисках и надеждах. А бороться с руководством — это безобразие. И, может быть, обожравшись этим за свою жизнь, я даже недавно написал обращение министру культуры, чтобы прекратить безобразие в нашем Театре комедии, когда началась склока против Казаковой, нашего худрука.

— Я слышал, часть труппы недовольна, что осталась не у дел…

— А так было всегда. У Товстоногова была большая академическая труппа, а известны нам оттуда лишь 20–30 имен. Однако борьбы там не было. И это нормально. У одного художника любимая краска черная, у другого — синяя, у третьего — красная. Одному садовнику нравятся гладиолусы, а другому — полевые цветы. И что же поделать? Да, сегодня одному везет, а другой в простое. Ведь режиссер — тоже творческая работа. И, как мне кажется, в десять крат сложнее актерской. Но даже если режиссер мне скучен, неинтересен — я не буду бороться, я уйду.

— По-моему, главных ролей у вас в Комедии так и не было?

— Никогда. Вот только сегодня взята для постановки пьеса Нушича «Доктор философии», где мне поручена главная роль. Там все роли замечательные, а у меня основная — впервые за все годы работы в Театре комедии. И мне при этом, вы даже удивитесь, немножко грустно: есть у меня ощущение, что взята эта пьеса на волне моей популярности, ведь я и пять лет назад мог бы играть эту роль. Но, видимо, что-то не сложилось тогда…

— Ходят слухи о вашей самоотверженности при выполнении режиссерских заданий, как это было в «Бандитском Петербурге»…

— Действительно, когда я снимался у Бортко, мне пришлось купаться зимой, в холодной воде. Моего героя, депутата Глазанова, должны были утопить — и я согласился сделать это сам, без дублера. Когда мне Бортко эту роль предложил, он поначалу сомневался во мне, ему казалось, что я слишком карикатурный, гротескный актер для этой роли… Но мне очень хотелось ее сыграть. Она была с двойным дном, а я люблю роли оборотней, роли-метаморфозы, роли-неожиданности. Снимали эту сцену в декабре, в час ночи, на Черной речке, и сильнейшее течение было. Мне Бортко говорит: «Ну тут же мелко, даже дно видать». Но как только я сделал шаг в сторону льдины, мне сразу стало по шею. А надо было дойти — и продемонстрировать, что это настоящий лед, сломать его грудью. Потом — у моего героя захватывает дух, и он тонет. Я нырнул — а оказывается, мои руки остались торчать на поверхности. Бортко говорит: «Надо еще, Витюша, один дублик сделать, не обижайся!» Я опять пошел в воду, нырнул, руки убрал, но лысина осталась на поверхности — а надо было целиком исчезнуть под водой. У меня уже в затылке словно топор от боли стоит!

Рядом — «скорая», спасатели, каскадеры, но мне уже было жалко отдавать это дело каскадерам после двух дублей — я третий раз пошел в воду, нырнул вниз и вдруг чувствую: голова застряла… Оказывается, меня под лед унесло — и я лысиной пробиваю этот лед, кричу на весь берег: «Идите вы на…!». И никак не могу выйти из воды, замерз. Когда мне ребята помогли, выволокли на берег, я вдруг обнаружил, что тут же стоят багры. И я только успел спросить: «А багры-то зачем? Сволочи…»

— Не простудились?

— Нет, потому что все было наготове — водочка, тулупчик… Я давно непьющий человек, меня водочкой только растерли. Что удивительно — у меня не было даже насморка. Правда, я больше переживал за голову и за свои яйца, простатита боялся… Но это нормальная работа, ведь у меня же было право отказаться, я сам сделал выбор.

— Как я понял, вы избавились от репутации пьющего человека?

— Сегодня репутация способного человека у меня сильнее, чем пьющего. И я скупее стал в желаниях — дозу свою сократил. Сроки сухого закона у меня длинные. Последний раз я выпил, когда Новый год встречал. Если я по молодости клялся и божился, что больше не буду, то теперь я понимаю, что врал, лукавил, обманывал себя. Я уже не в том возрасте, чтобы бить себя в грудь. Знаю, что могу загулять! Но жизнь подсказывает мне, как себя этому готовить. Я просто найду нишу во времени, когда я могу расслабиться, буду знать, что у меня есть «тылы». Но пока и желания-то такого нет.

И еще — если о репутации говорить. Мне наплевать на все плохое, что про меня думают. Был случай, когда я захожу на киностудию, а мне говорят: «Ой, Сухоруков, а нам сказали, что тебя видели валяющимся пьяным у метро „Петроградская“». — «Кто видел?» — «А вот, он там сидит…» Я подхожу: где ты меня видел? Он: «Ой, извини, я перепутал!..» Молва — она бежит впереди нас. Я понял, что дурное слово зарождается в злом теле, а злой человек не может быть талантлив. А такие люди меня не волнуют! И более того, я им иду навстречу. Если им от этого легче — от того, что они хотят меня унизить, оскорбить, если они от этого получают толику радости, успокоения, удовольствия, то пусть они этим питаются, я доставлю им такую возможность!

Я сейчас честно признаюсь, может быть, немного нагло и бессовестно: это во мне говорит мой талант, который признали люди. Я сам в себе сомневался многие годы. Я бесконечно всем доказывал, что могу быть артистом. Всем — родным, друзьям, знакомым, коллегам. И даже были моменты срывов, потом это перешло уже в профессиональное заболевание. И вдруг я наткнулся на вопрос: а почему ты все время доказываешь? Не надо! И потихоньку я стал оттаивать и понимать, что просто мне надо заниматься своим любимым делом, которым я владею.

— Те годы, когда вы не занимались профессией, прошли не зря?

— Этот период научил меня терпению. Ожиданию. Он продемонстрировал мне всю широту жизни, он показал мне что есть не только мир театра, мир лицедейства… Есть и другой мир, который тебе не нравится, есть работа которая тебе не по душе, есть ситуации, которые тебе ненавистны… Жалею ли об этом времени? Конечно, жалею. Но тут же успокаиваю себя тем, что если бы не было этого этапа в моей жизни, сидел бы перед вами сейчас другой Сухоруков, без золотых погон. А я сегодня на Пегасе. На белой лошади.

— Ну а среда, круг общения — насколько это важно для вас?

— Если скажу, что совсем неважно, — обману. Ведь есть среда, которую я не познал. Я не знаю, как я поведу себя в тюрьме, не дай Бог, конечно. Мне, например, кажется, что я там пробуду сутки и повешусь. Я бы наверняка не смог жить на городской свалке… А насчет людей — по всякому бывало. Почему сейчас у меня период счастья? Я вижу, что нужен людям, что они мной интересуются. А я человек очень коммуникабельный, я воспитывался в яслях, в детском саду, я обожал пионерские лагеря, костры, горны, линейки, барабаны. Я ходил в танцевальный кружок, в театральный коллектив.

Я любил быть там, где можно было фантазировать, сочинять, выдумывать, мечтать. Я любил рисовать, стишки сочинять. Может, все вместе помогало мне упрямо, настырно переть к своей мечте… Хотя мне со всех сторон не только шептали, но и кричали: «Куда ты лезешь, кому ты там нужен?!» Я тогда хитрил: ну, не примут в театральный, ничего, пойду в дамские портные. А почему именно в дамские? Потому что там есть что сочинять, придумывать, фантазировать. Или в дамские парикмахеры. У мужиков — только чубчик, а бабе на голове можно накрутить и навертеть черта в ступе, назвать это «птица-синица» или «кремлевская башня». В них, в этих профессиях, заложена фантазия, сочинительство, в них отсутствует конвейерность…

Так вот, насчет людей. Любил я площадь, запруженную народом, но и очень любил всегда бывать одному. Я был очень одинок, даже имея друзей, близких людей, родных. Я не хотел их беспокоить, расстраивать. Я прятался от них вместе со своими проблемами, прятал свою жизнь, свою ненужность, свои кризисы. Я врал им, рассказывал совсем другую свою жизнь. И считаю, что был прав. Хотя правда откуда-то всплывала, люди ее узнавали, судили, обсуждали — но это все шло не от меня, что очень важно. Когда в стране начался глобальный экономический кризис, за папиросами стояли очереди, я очень испугался за своих близких. И в какой-то критический момент я даже намеревался купить себе гроб и поставить его в кладовке, чтобы не было никаких хлопот и забот моим близким. Я этого не сделал, к счастью, но такие мысли у меня были…

По большому счету, я человек одинокий. Но есть слово «одиночество», а есть понятие «одинокости». Мне скажут, что это все словоблудие. Не-ет! Я кот, гуляющий сам по себе, я хочу, чтобы у меня была норка отдельная, отдельная подушечка, отдельное одеяльце, отдельный шкафчик. Я хочу в любой момент, в любую секунду уединиться. И при всем моем доброжелательном характере могу неожиданно всем сказать: «Пошли все к чертовой матери!» У меня нет семьи, нет детей. Я всю жизнь бобыль…