Максим Максимов – В интересах истины (страница 42)
— Ну а со стороны коллег в артистических кругах есть какая-то поддержка?
— Никогда не было поддержки мне ни от кого. Наверное, у меня плохой характер. Я так думаю.
— А на самом деле как?
— Если людям выгодно сказать: у Васильева дурной характер, то конечно…
— Это неверно?
— Ну что ж тут верного? Эта история в России продолжается со времен Грибоедова. Еще Чацкому говорили, что у него дурной характер. Но Хлестакову такого не говорили, его все обожали. А Чацкому говорили. Я не хочу сказать, что я похож на подобного героя, упаси Бог, я, конечно, и рядом не могу показаться! Но эта история древняя, старая.
— А может, все проще гораздо? Может, вам не хватает квалифицированного менеджера, директора или целого административного штата?
— Наверное, не хватает. Но когда будет хватать, будет то же самое. Вот в этом я убежден. Вы знаете, я уже лауреат Государственной премии РСФСР имени Станиславского, имею премию критики в Италии за лучшую постановку Пиранделло, Гран-при за режиссуру в Канаде. Недавно я получил Первый приз критики за лучшую постановку года в Барселоне.
И ничего не меняется! Вот это загадка. Раньше думал: поскольку я неизвестный — поэтому все и плохо. Поеду-ка на Запад. В нашем государстве всегда было так: если там признали, то и мы признаем. Ну вроде там меня признали, а здесь — так же. Обманула меня русская литература — там написана какая-то другая версия. Кажется, лауреат Госпремии — это кое-что. Ну, вручили мне медаль — я ее маме подарил, чтобы она хранила. Вот мама меня теперь любит больше — она поняла, что я делом все-таки занимался, — а больше никто…
— Наверное, все это и на зрителе тоже сказывается. Когда театр долго не появляется — не исчезает ли своя публика, не растворяется ли?
— Знаете, а я совсем перестал делать спектакли для публики. Мы перешли на импровизации, одноразовые, двухразовые представления, иногда 10–15 раз играем — и все…
Мне кажется, что театр должен что-то вернуть или приобрести, вокруг этих двух слов он должен существовать. Рано ему еще показываться. Вообще театр переживает катастрофу у нас. Умерли те, кто делал театр, умер Эфрос, умер Товстоногов, перестал работать Ефремов, в эмиграции долгое время был Любимов. Больших режиссеров больше нет. Дальше, как говорится, тишина. А студийное движение только перевернуло лодку, потому что вместе с ним в театр пришло огромное количество невежд, дилетантов, выскочек. Все это количественный театр, а не качественный.
— А в количественном росте вы никакой пользы не видите?
— Никакой. Я к театру отношусь очень серьезно, как к сложнейшему искусству. Поэтому считаю, что театр должен запереться и как-то заняться собой.
— То есть на какое-то время театр должен перестать существовать для зрителя, иначе говоря — перестать быть театром?
— У меня немножко другой взгляд. Я считаю, что театру необязательна публика. Как и другие высокие искусства, он не нуждается в зрителе.
— Но что это за спектакль, который никто не видит?
— А что это за картина, которую не видит публика? Почему вы живописи отдаете такое высокое назначение: быть собственно художественной, а театр считаете только прикладным? Что вы предпочитаете: картину в запертом музее, которую никто не видит, или картину на базаре, которую видят все?
— Ни то и ни другое.
— А я предпочитаю картину в музее, когда музей заперт.
— Но это ведь тоже не вариант…
— Зато я точно знаю, что она в музее. Так и театру предназначено больше, чем просто быть «приложенным» публике. Быть может, публика должна быть прилагательным, а театр существительным.
— Это временное состояние в жизни театра?
— Это постоянное состояние искусства, а все остальное временное — ходит публика или не ходит. Так я думаю.
— Трудно понять, насколько вы сейчас искренни…
— Не обязательно понимать. Вы можете сказать: вот поэтому вы и одиноки, поэтому вас никто не принимает, поэтому вас из Ленинграда выгоняют, поэтому у вас неприятности в Москве, вы сами в этом виноваты!
— Анатолий Александрович, но вы все же хотите приехать в Ленинград на гастроли?
— Хочу. Как только появится возможность.
10.12.1989.
Виктор Сухоруков: «У меня нет ни камней за пазухой, ни фиги в кармане»
О картине Алексея Балабанова «Брат-2» спорить, наверное, будут еще долго, но есть среди заслуг режиссера и та, что не подлежит никакому сомнению. Фильм вывел одного из самых интересных петербургских актеров Виктора Сухорукова в число российских звезд первой величины.
— Мне кажется, Виктор, что у вас сейчас едва ли не самая счастливая полоса в жизни?
— Да, последние полгода. Я стараюсь никому не отказывать: ни телевидению, ни организаторам шоу, концертов, вечеров… Потому что после «Брата-2» на меня вдруг такое обрушилось внимание, такая любовь зрителей… И я осознаю, что это именно, как вы и сказали, полоса. Ведь все проходит, и обязательно одна полоса сменяется другой, и я не знаю, на какую сменится эта полоса в моей жизни в новом году и в новом тысячелетии. Только я понимаю, что моя жизнь идет уже по наклонной, «с горочки»… И насколько длинным будет этот путь — зависит от здоровья и состояния души. Мне сегодня 49 лет, и я знаю, что эти годы у меня были как бы «на вырост». Сейчас наступает период, когда годы пойдут «на усыхание».
Извините за лирику, но я сегодня действительно счастливый человек. Порой мне думается: эх, если бы все это чуть-чуть пораньше, если бы это «облако» меня накрыло тогда, когда я был помоложе… Как бы я, наверное, покуражился, гульнул, как бы я воспользовался — хищно, нагло, азартно — этим положением. Но, видимо, у каждого своя судьба. И порой я не знаю, кого благодарить — Бога или людей. Благодарить Бога — так люди обидятся, благодарить людей — Бога прогневить. Видимо, все взаимосвязано. Только мы настолько мелки и ничтожны в этой космической стихии, что не чувствуем и не понимаем этой связи. И надо быть очень спокойным, мудрым и уметь смотреть на себя со стороны, чувствовать боль, радость и все эмоциональные краски других людей, чтобы помочь себе. Чтобы мир тебя любил, ты должен его познать.
Наверное, я стал слишком болтлив, безмерно распахнулся, оголяю себя, отдаю публике — нате, обсуждайте, стройте сплетни, интриги, легенды. Но мне повезло, я благодарю судьбу и поэтому не держу ни камней за пазухой, ни фиги в кармане. И хочется, конечно, чтобы эта полоса была чуть-чуть длиннее… Потому что трудного, тяжелого и мрачного было в моей жизни предостаточно. Я хочу немножко погулять на празднике счастья… Это состояние души и тела оздоравливает меня, молодит, делает сильнее, азартнее. И главное, укрепляет желание отдать еще больше, работать еще интересней. И конечно, уже возникает желание не только заработать на хлеб, но и войти в историю.
— У вас какое-то редкое состояние гармонии с окружающим миром…
— Да, потому что я занимаюсь тем, что нужно людям, они благодарны за мой труд, они меня уважают, ценят. И не оставляют в покое, еще хотят меня видеть и слышать. Это стоит таких огромных денег, которых и нет на земле. Вот тут-то главное — не ослепнуть и не оглохнуть, не превратиться в сволочь, в шакала, в человека, думающего о себе больше, чем он есть на самом деле. Это испытание именно счастьем, испытание светом, а не тьмой…
— А об «испытании тьмой» вспоминаете?
— Конечно… Я почему не очень хочу об этом говорить? У меня складывается впечатление, что об этих периодах в моей жизни не знают только неродившиеся дети. Я начинал свою актерскую карьеру в Театре комедии, из которого через пять лет меня выгнали по статье за пьянку.
— Справедливо?
— Конечно, справедливо, если я нарушал трудовую дисциплину накануне Октябрьской революции. Так было написано в приказе. Наш директор, Губанов, давно уже готовил меня к этому, он не любил меня. А я был человек вольный и независимый. Хоть я и не был никогда диссидентом, но не был и «карманным человеком» — человеком собраний, кабинетов, комитетов, бюро… Я жил своей жизнью, более праздной, более легкомысленной и красивой. И конечно, она не очень приятна обществу, а уж тем более начальству. И я, выгнанный из театра, побродил предостаточно, я был грузчиком, булочником, в кафе посуду мыл и мешки таскал… Кем я только ни поработал.
— Почему вы не могли устроиться в другой театр?
— Меня просто не брали — ни в одном театре, куда я совал нос. Однажды пошел я в ТЮЗ, а Корогодский мне так и сказал: «У вас репутация пьющего человека, вы должны сначала вернуться в Комедию, а уж потом оттуда стучаться в другие двери».
— Но ведь подобная репутация — далеко не исключение среди питерских актеров…
— Ну что делать? Я был, видимо, слишком на виду. Сам удивляюсь — по моему пути шли многие и продолжали идти Но почему-то им это прощалось, а мне не простили. Но что интересно, в моей судьбе есть какой-то элемент мистики или парадокса. Спустя ровно 12 лет, тоже в год Свиньи, я вернулся в этот же Театр комедии. И еще — меня выгнали после 5 лет работы в нем, а теперь — я снова отработал здесь еще 5 лет! И вот 18 декабря у меня бенефис на этой сцене, его организовал благотворительный Фонд Николая Симонова. Я сначала хотел отказаться, но потом решил, что ведь это неспроста — конец года, века, тысячелетия… Этот бенефис подведет какой-то серьезный итог моей прожитой жизни, он вроде бани, в которую я войду, помоюсь, оденусь в новый костюм и перешагну нули, войду в новую жизнь.