Максим Максимов – В интересах истины (страница 45)

— А кто-нибудь из коллег, из артистов в то время за вас заступился?

— Нет, никто. Наверное, боязно было. За мое освобождение бился более именитый и значимый в российской культуре и науке люд. Это Андрей Дмитриевич Сахаров. Из политических деятелей — Геннадий Бурбулис, который стал впоследствии госсекретарем. Он создал даже «Комитет по освобождению Александра Новикова». И с ним — Владимир Исаков, народный депутат такой был. Вот они за меня бились. И еще студенчество. Они собрали десятки тысяч подписей, эти рулоны до сих пор у меня хранятся дома.

— Говорят, что вас освободили благодаря Ельцину?

— Да сам Ельцин и освободил своим указом. Когда в 90-м году на встрече со студентами в Уральском политехническом институте его спросили: «Не ваших ли это рук дело?», он сказал: «Я к этому не причастен, но я за это дело берусь». И через несколько месяцев меня освободили.

— А он на самом деле был не причастен? Все-таки именно Ельцин возглавлял в те годы Свердловский обком…

— Конечно, все случилось при нем, но он был слишком мелкой фигурой в той игре. Инициатива исходила с гораздо более серьезных высот — из КГБ, лично от Андропова.

— Все-таки почему никого, кроме вас, больше не сажали за песни? Того же Розенбаума, например…

— Песни Розенбаума были о вчерашнем дне, об Одессе времен Бабеля. А от моих песен отдавало духом современности. Это были песни злые и ядовитые, они были направлены на разрушение окружающей системы. Розенбаум опасности для системы не представлял. А я представлял. Взять хотя бы песню «Телефонный разговор» — помните, «добавьте восемь, чтобы дали два»? Там речь о системе взяточничества. Но это не было публицистикой или лозунговым творчеством — это все были высокохудожественные произведения. И кроме того, были еще песни, которые не вошли в альбом «Вези меня, извозчик», которые были изъяты и вообще пропали. И рукописи были изъяты, и магнитные записи, я некоторые песни даже не помню сейчас. За мной следил КГБ, и они прекрасно были осведомлены, что я пою. Одной песни «Товарищ генеральный секретарь» уже достаточно было.

— А как решился вопрос с вашим уголовным делом после освобождения?

— Шесть лет назад приговор был отменен Верховным судом Российской Федерации — за отсутствием в моих действиях состава преступления. Этого добился мой адвокат. Все тихо сделано было, мне не прислали даже никаких бумаг по этому поводу.

— Те, кто сфабриковал ваше дело, понесли наказание?

— Нет, да что вы. Они же в органах уже давно не работают, их всех выгнали. Они бездарно все это слепили. Один из них поднялся до уровня заместителя начальника УБЭП, сейчас на пенсии. Мы с ним много раз после этого встречались.

— Как проходили встречи?

— Очень даже в веселой обстановке.

— Он покаялся, извинился?

— Нет, он убежден, что верно служил родине и выполнял приказ. Ну что делать? Я должен сказать, что зла особого на них не держу, потому что если бы не эти — так были бы другие. Для некоторых это большой факт в биографии. Они хвастаются детям своим, внукам, что лично меня сажали. Я в Свердловской области насчитал уже больше тысячи работников правоохранительных органов, которые якобы сажали меня или арестовывали. Но я человек не злопамятный, не мстительный, я к ним отношусь с каким-то сочувствием. Сегодня разница между мной и ими такая громадная… Их и так Бог наказал.

— Как вы себя чувствовали в зоне?

— Я сначала просидел в изоляторе два года — год до суда и год после, пока кассационные жалобы ходили. А в лагере, задолго до того, как я пришел, произвели тотальный шмон, изъяли все гитары и магнитофоны, которые там были. Даже у солдат в батальоне охраны все отобрали — чтобы не дай Бог я чего не записал. Ужас их душил страшный! За мной постоянно в лагере следили, все время шмонали мои вещи. И лагерь был голодный такой, там беспредельный город, на севере Свердловской области. Десятки людей в месяц умирали от голода. Мороз, беспредельщина страшная. Плюс еще часто были убийства, поножовщина.

— К какой категории зеков вы принадлежали?

— «Мужиком» был. Самым обычным. Я отказался от каких бы то ни было привилегий. Сказал, что никогда, даже если предложите, не буду ни завклубом, ни заведующим библиотекой. А мне ответили, что и не предложат. Будешь, говорят, работать на самом тяжелом месте. Ну и хорошо. Первые два года работал на сплаве, на разделке леса, на разгрузке вагонов. И все ждали, когда я упаду с копыт и начну просить, чтобы мне дали место потеплее. Но этого не произошло. Причем, из управления ЦУ пришло — держать меня под прессом. Меня часто в изолятор сажали. За всякие мелочи, любые провинности. День рабочий был двенадцатичасовой, хотя положено восемь. Писали жалобы и ничего добиться не могли — беспредел творился.

— В конфликты с начальством вступали?

— Конечно. Я бил начальника отряда пару раз. Один раз довольно крепко. Он был алкоголик, пьяница и крохобор. Если к кому приезжали на свидание — он у тех тут же вымогал деньги на водку. Шмонал по тумбочкам, вышманывал у заключенных одеколон, потом у себя в кабинете жрал его. Начал мне хамить как-то. Я его несколько раз ударил по печени. Он там валялся. Меня вызвали к начальнику колонии, я ему все объяснил. Потом начальник его вызвал и еще сам побил в кабинете. Он был справедливый мужик, начальник колонии, не жалел этих пьяниц и вымогателей. Он считал, что они позорят форму, и бил их нещадно сам.

— Как же он допустил в своей колонии беспредел?

— А ведь начальник за всем усмотреть не может, есть заместители, начальники отрядов. Ему докладывают обстановку, он в меру возможности владеет. Но в некоторых вопросах он был осведомлен. Меня он держал под прессом два года, все ко мне приглядывался. Эти два года я выдержал очень достойно. И потом он за меня вступался по любому поводу. И делал мне поблажки, внеочередные свидания давал. Но работал я практически до самого последнего дня.

— А как складывались отношения с зеками?

— По-разному. Ведь в лагере есть и хорошие люди, есть и сволочи. Там человек не может быть один, он все равно примыкает к какой-то группировке — по признаку землячества или национальному признаку. Все прекрасно знали, что я артист. Я пользовался уважением.

— За счет своих песен?

— Да. И за счет своего поведения независимого. Ко мне боялись многие подходить. Потому что если кто-то попадал в круг друзей моих — за ним сразу начиналось пристальное наблюдение, их начинали прессовать, обыскивать…

— Ну а дружба с кем-нибудь сохранилась?

— Есть такие люди. Там сидели и олимпийские чемпионы, мастера спорта по каратэ, по боксу, обладатели черных поясов. Там сидело немало тех, кого считали хозяйственными преступниками и давали им за это сумасшедшие срока. Сейчас это преуспевающие бизнесмены, которые занимаются тем же самым, имеют большие капиталы и предприятия. А тогда они были уголовники. Вот с ними я поддерживаю отношения. И с некоторыми криминальными авторитетами, которые там были. Имен я не назову, по понятным причинам, но в этом мире я много кого знаю.

— Все шесть лет заключения вы так и не писали песен?

— Почему? Меня никто не лишал такой возможности. Пиши, пожалуйста. Но вот только тебя все время обыскивают, листки отбирают. Я писал и прятал, отправлял на волю. Первые четыре года гитару в руках не держал, конечно. А потом, когда перестройка уже дошла до лагерей, это было году в 88-м, и ко мне уже изменилось отношение — у меня снова появилась гитара.

Как только я вышел — меня сразу же стали приглашать выступить, обещали большие гонорары. И я просто первый месяц не вылезал из студии, сидел и записывал два альбома, «Ожерелье Магадана» и «Городской романс». Почти все эти песни были написаны в лагере, для других песен основой послужили лагерные впечатления, каторжанские байки. Я эти два альбома записал за сорок дней. А потом поехал на гастроли. Опыт, безусловно, полезный я извлек, и мне в жизни теперь немножко проще. Весь этот страшный мир шоу-бизнеса мне кажется сборищем бойскаутов.

— Ну а другие университеты, помимо лагеря, у вас были?

— Я учился в Уральском политехническом, в Уральском лесотехническом и Свердловском горном институтах.

— И ни один не закончили?

— Нет, я ведь учился не потому, что мне хотелось получить ту или иную профессию… А просто в то время в студенческой среде было много ансамблей вокально-инструментальных, а мне хотелось играть на гитаре, чтобы была творческая атмосфера. Но я не был комсомольцем и ни под какими нажимами туда не вступал. И поэтому любые огрехи мои раздувались до циклопических размеров, и при любой возможности меня выгоняли.

— А что вас вдохновило на альбом «Извозчик», какие впечатления?

— Варлам Шаламов, Солженицын… Высоцкий, Алешковский, Галич. Я это все читал, я это слышал. И, конечно, в некотором роде это было, может быть, подражание. Но достаточно талантливое и удачное. И потому альбом был громоподобный, популярность сразу обрел.

— «Сидельцев» у вас в роду не было?

— Нет, в моем роду все были очень интеллигентные и высокообразованные люди. Я один-единственный — не имеющий высшего образования. Но при этом — самый известный.

— Когда вы освободились, то занялись, как известно, не только творчеством, но и бизнесом. А ведь в это время в Свердловске началась большая гангстерская война…