Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагменты воспоминаний. Часть вторая (страница 4)

Ритуал инициации, посвящения в эту новую «братву», был простым, как удар кирпичом по голове, и таким же эффективным. Его символом стала купленная на общие деньги (бóльшая и самая весомая часть – из заработка Кирилла) бутылка «Капитанского» рома и двухлитровая пластиковая бутылка теплой, липкой, отдававшей пластмассой колы. Место действия – все те же глухие задворки, у старого, покрытого мхом и граффити бетонного забора, испещренного похабными надписями и признаниями в любви, которые в сумраке казались шедеврами примитивной, но искренней наскальной живописи этого места.

– Ну что, джентльмены удачи, – с напускной, театральной торжественностью провозгласил Вова, с видом заправского бармена наливая мутную, густую, пахнущую дешевым спиртом и приторной карамелью жидкость в пластиковые, помятые стаканчики. Он с церемонным видом долил колы, и мутная смесь зашипела, пуская пузыри. – Поднимем бокалы! За своих пацанов! Чтобы плечом к плечу, всегда рядом и чтоб никто не подводил!

Выпили. Вася скривился – жгучая, сладковато-горькая гадость обожгла горло, разлилась по венам горячей волной и тут же, как молотком, ударила в голову, вызвав легкое, но нарастающее головокружение. Толик, не моргнув глазом, выпил свой стакан залпом, одним точным движением, будто проглатывая горькое, но необходимое лекарство, и тут же, как бы ища моральной поддержки или антидота, потянулся к своему томику, водя по строчкам пальцем. Кирилл крякнул, сделал вид, что ему абсолютно нормально, и с деловой серьезностью, будто проводил важный технологический процесс, начал закусывать пачкой сухариков. Витя, пытаясь изо всех сил не отставать от и не ударить в грязь лицом, тоже лихо осушил стакан и тут же закашлялся так истово и громко, что слезы брызнули из глаз, и он, красный как рак, едва не выронил стакан.

– Легко, браток, не торопись, – усмехнулся Вова, с отеческой снисходительностью хлопая его по спине, отчего Витя закашлялся с новой силой. – Скоро освоишься. Первая всегда так идёт, не очень.

Разговор сначала не клеился, вяз в неловких паузах, как колесо в грязи. Говорили о тачках, о том, каких учителей из вечерки можно открыто игнорировать, а перед какими лучше делать вид, что ты все понимаешь. Витя, пытаясь блеснуть эрудицией и вписаться в компанию, начал было с жаром рассказывать про безграничные возможности их нового компьютера и неслыханный объем жесткого диска. Но его речь наткнулась на каменные, абсолютно непонимающие и равнодушные лица. Кирилл, единственный, кто проявил к этому хоть какой-то интерес, цинично и по-деловому уточнил, можно ли на этом самом компе заработать хоть рубль, а узнав, что нет, кроме как вкалывая программистом, – фыркнул и навсегда потерял к теме всякий интерес, вернувшись к созерцанию своей сигареты.

Но по мере того, как уровень рома в бутылке неумолимо опускался, а язык становился более ватным, тяжелым и развязным, мир вокруг начал медленно, но верно, меняться. Тревога, неловкость и напряжение потихоньку утонули в этом сладком, обволакивающем спиртовом угаре. Смех стал громче, проще, истеричнее. Даже невозмутимый Толик наконец разговорился, начав, как заправский полководец или финансовый гуру, рассуждать о «стратегии жизненного успеха», размахивая для убедительности своей книжкой.

– Надо, пацаны, не по ветру плыть, понимаете, а ветер в свои паруса ловить! – вещал он, слегка пошатываясь и тыча пальцем в постепенно темнеющее небо, будто указывая на невидимые звезды удачи. – Я, например, бицуху качаю. Это, понимаешь, не прихоть. Это – инвестиция! В себя! В собственный актив! Мускулы – это капитал, который никто не отнимет. А вы… – он обвел Васю и Витю презрительным, хоть и заплетающимся взглядом, – в виртуале своем ковыряетесь.Дрыщи! Это, брат, пассив. Или, того хуже, – ликвидация времени.

– А ром с колой – это актив или пассив? – с идиотской, блаженной ухмылкой, вызванной внезапным прозрением, поинтересовался Витя, уже изрядно навеселе.

Толик задумался, его накачанный, но задурманненый алкоголем мозг с трудом обрабатывал эту сложнейшую экономико-философскую дилемму. Все с интересом смотрели на него. – Это… – наконец изрек он, озаренный, – это… амортизация основного средства! То есть нас! – И, довольный своим выводом, он торжественно отхлебнул из нового стакана, чем вызвал новый, оглушительный взрыв хохота, в котором тонули теперь все остальные мысли.

А потом началось то, что впоследствии они, уже протрезвев, с гордостью и стыдом назовут «цепной реакцией всеобщего просветления» или «великим рвотным четверостишием». Первым, как самый ненадежный элемент этой системы, не выдержал Витя. Он вдруг резко замолк, его вечно оживленное лицо приобрело благородный, ядовито-зеленый цвет заплесневелого сыра, глаза остекленели и наполнились немым ужасом. Он поднялся с корточек, сделал несколько неуверенных, зигзагообразных шагов в сторону чахлого куста бурьяна, походкой человека, идущего по палубе баркаса во время девятибалльного шторма, и, согнувшись в три погибели, с глубоким, душераздирающим стоном отдал долг океану с таким звуком, будто из него выворачивали наизнанку его же собственные, только что съеденные сухари.

И тут же, словно по мановению волшебной палочки самого дурного и злого волшебника, сработало на остальных. Кирилл, с болезненным интересом наблюдавший за этой малоприятной картиной, вдруг сглотнул, его глаза округлились и наполнились таким же животным ужасом, он побледнел, как полотно, и, не говоря ни слова, сдавленно ругнувшись, бросился в противоположную сторону, к старой, отслужившей свое покрышке. Его громкие, мучительные рыдания смешались с приглушенным, истеричным хохотом Вовы, который, наблюдая за этим двойным аттракционом, тоже вдруг перестал смеяться. Его самоуверенное лицо исказилось гримасой вселенского удивления и отвращения, его резко качнуло вперед, и он, ругаясь на чем свет стоит самыми изощренными выражениями, присоединился к общему хору, скрывшись за углом гаража.

Картина, открывшаяся Васиным глазам, была одновременно отвратительной в своей физиологической наготе и до истерики, до колик комичной. Трое парней, еще недавно таких крутых и взрослых, корчившихся в муках в сгущающихся сизых сумерках, под аккомпанемент стонов, плеска, спазмов и отборного, уже бессвязного мата. Толик и Вася держались из последних сил, но их тоже уже изрядно качало, как кораблики в тазу, и они с трудом, сжав зубы, подавляли подкатывающие волны тошноты, ощущая, как холодный пот проступает у них на лбу.

– Философский… философский момент, – с трудом, сквозь спазмы, выговорил Вася, прислонившись спиной к холодному, шершавому, но такому надежному в своей неподвижности бетону забора. Весь мир плыл и кружился перед его глазами, но в голове, озаренной ромом и всеобщим помешательством, вдруг наступила странная, кристальная ясность. – Мы… мы как одно целое. Один блюет – и все… все блюют. Солидарность, блин. Основа основ. Фундамент.

– Не… не солидарность, – поправил его Толик, бледный, как смерть, но все еще стоически стоявший на ногах, вцепившись в свой томик Сунь-Цзы, как утопающий в соломинку. – А химия… чистая химия. Один вид… запускает условный… рефлекс. Доказано наукой. Рвотный рефлекс – он заразный, как грипп. Эпидемия.

– Зато… зато теперь свои, – сипло, но уже с намечающейся, пьяной ухмылкой сквозь стоны просипел из-за своего укрытия Вова. – Своего… своего блевака не стыдно. Это как… как боевое крещение.

Вася смотрел на эту сюрреалистическую, написанную самыми грубыми мазками картину: на своих старых и новых друзей, объединенных общим, по-свински низким, грязным, но таким искренним, всеобъемлющим и всепрощающим страданием. Он чувствовал тошноту, подкатывающую к самому горлу, слабость в ногах, странный металлический привкус во рту, но также и пьяное, пронзительное, почти мистическое чувство единства, братства по оружию, которым стало это отвратительное пойло. Они были здесь, вместе, в этом грязном, убогом, никому не нужном углу мира, и делили нечто неизмеримо большее, чем компьютерные коды или дворовые игры в войнушку. Они делили свою первую, общую, отчаянную и по-идиотски прекрасную попытку сбежать от давящей реальности, пусть и таким дурацким, саморазрушительным, но единственно доступным им способом. И где-то там, в чистом, пахнущем девичьими духами, надеждой и другим, светлым будущим мире, оставалась Маша, которая никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах не смогла бы понять этой мерзкой, пьяной, вонючей, но такой живой, настоящей и прочной братвы. И в этот самый момент, стоя по колено в мусоре, в грязи и в собственной блевотине, Вася с предельной, пугающей ясностью понял, что он уже по другую сторону невидимой, но непреодолимой границы. И что обратной дороги в ту, солнечную, но навсегда утерянную страну детства, где когда-то жила и смеялась незнакомая теперь девушка по имени Маша, для него больше не существовало. Дверь захлопнулась. И он остался здесь. С ними.

***

Их жизнь приобрела густоту и специфический аромат, как суп, который слишком долго томился на огне. Если раньше время текло прозрачным, предсказуемым ручьем – школа, обед, двор, уроки – то теперь оно превратилось в мутный, бурлящий поток, где всплывали то островки пьяного веселья, то целые материки похмельной апатии. Появился новый распорядок дня, не утвержденный никаким министерством, но оттого не менее обязательный. Утро теперь часто начиналось не с будильника, а с глухой, пульсирующей боли в висках и горького привкуса на языке, словно ночью во рту гасили окурок. День был посвящен героическим усилиям по имитации жизни: просидеть шесть уроков, кивая головой с выражением лица задумчивого идиота, а после – сломя голову нестись к точке сбора, где уже курили, сплевывая сквозь зубы, Вова и Кирилл.