Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагменты воспоминаний. Часть вторая (страница 6)

***

Школа медленно, но верно превращалась в размытый фон, в шумовую помеху на периферии их сознания. Она существовала как обязательный, но лишенный всякого смысла ритуал, вроде утренней чистки зубов – делаешь это автоматически, не вникая в суть процесса. Стены, еще недавно бывшие ареной их мальчишеских драм и триумфов, теперь казались просто окрашенными в веселые тона перегородками, отделявшими их от настоящей, кипящей за пределами школы жизни. Они приходили сюда не за знаниями, а по инерции, потому что так было заведено в той вселенной, которую населяли их родители, учителя и прочие «взрослые» – странные существа, живущие по непонятным и надуманным законам.

Учеба как таковая умерла, не оставив после себя даже призрака. Ее место заняла сложная, многоуровневая игра в имитацию. Главной задачей было не выучить, а создать правдоподобную видимость того, что процесс якобы идет. Дневник из инструмента контроля превратился в поле для художественного творчества, в пергамент, на котором разворачивались битвы за их шаткое душевное спокойствие.

Витя в этом новом мире стал настоящим мастером, виртуозом теневого ремесла. Его талант к подделке оценок достиг уровня высокого искусства. Он был не просто фальсификатором; он был реставратором, каллиграфом, психологом, знатоком бумаги. Его рабочее место – заваленный учебниками и фантиками угол стола в его комнате – напоминало лабораторию алхимика. Здесь царил строгий порядок: определенной мягкости ластик (слишком жесткий проедал дыру в тонкой бумаге дневника, слишком мягкий размазывал синюю пасту в грязное пятно), набор шариковых ручек от разных производителей (каждая – для подделки почерка конкретного учителя), линейка для подложки и даже лупа для особо сложных случаев, когда приходилось работать с закорючкой классной руководительницы или угловатым почерком учительницы математики.

Процесс напоминал работу часовщика. Сначала – диагностика. Витя подносил страницу дневника к свету, изучая структуру бумаги, глубину вдавления от учительской ручки. Потом – ювелирное удаление следов преступления. Он стирал «двойку» или «кол» не спеша, под одним, выверенным углом, мелкими, почти невесомыми движениями, чтобы не повредить верхний слой бумаги. Затем наступал самый ответственный момент – рождение новой реальности. Он подкладывал под лист страницу из старого толстого учебника, чтобы передавить фактуру, и легкими, летящими штрихами, едва касаясь поверхности, наносил каркас будущей «тройки» или, в моменты особого вдохновения, «четверки». Он знал все нюансы: что Мария Юрьевна, учительница математики, ставила оценки с сильным нажимом, оставляя на обороте листа четкий рельеф; что историк Вячеслав Владимирович использовал фиолетовую пасту, но в школьном дневнике это не имело значения, ибо все записи должны были быть синими – это правило Витя соблюдал свято; что закорючка Вероники Васильевны, их классной, имела легкий наклон влево и маленькую петельку в конце. Его работы были безупречны. Он не просто исправлял оценки – он воскрешал их, даруя им новую, более респектабельную жизнь. Услуги его ценились высоко: расчет велся либо в твердой валюте (деньги на чипсы или пиво), либо в виде ответных услуг – отработка «долга» в виде помощи с еще чьим-то дневником или какая-нибудь иная мелкая поручение. Вася, наблюдая за этой титанической работой, испытывал сложную гамму чувств: восхищение перед мастерством друга, стыд за саму необходимость этого фарса и глухую, неосознанную тоску по чему-то настоящему, что осталось где-то там, в далеком прошлом, когда учиться было если не интересно, то по крайней мере не стыдно.

Параллельно с этой подпольной деятельностью, в их жизни существовала еще одна, куда более мучительная и непонятная сфера – девочки. Вернее, не девочки вообще, а два конкретных, сияющих и недоступных существа из параллельного класса – Таня и Лена. Они принадлежали к иной, высшей касте. Их мир был выстроен из других материалов: из аккуратных причесок, собранных без единой выбившейся пряди, из чистых, пахнущих мылом рук с аккуратно подпиленными ногтями, из ранцев с брелоками от модных радиостанций, а не с бирками от пивных банок, как у них. Они пахли не кислым дымом и потом, а чем-то легким, цветочным, сладким – шампунем, гелем для душа, беззаботным детством, которое у Васи и его компании уже безвозвратно закончилось. Между ними лежала не просто пропасть – целая геологическая эпоха отчуждения.

Попытки навести хоть какие-то мосты через эту пропасть были трагикомичны и обречены на провал с самого начала. Весь их арсенал средств для флирта состоял из убогих, списанных с третьесортных молодежных комедий, клише. Можно было, например, попытаться устроить «случайное» столкновение в школьном коридоре, в час пик, когда все неслись на перемену.

– Ой, извини, – бормотал Вася, натыкаясь на Таню и чувствуя, как по его спине пробегает холодный пот.

Та отскакивала, как от чего-то горячего и липкого, ее лицо искажала не боль, а мгновенная, рефлекторная гримаса брезгливости, будто он был не человек, а кусок грязного снега, упавший с чьей-то подошвы.

– Ничего, – отчеканивала она, даже не глядя на него, и, поправив портфель, растворялась в толпе, оставляя после себя лишь шлейф того самого, невыносимо прекрасного цветочного аромата.

Можно было попробовать блеснуть интеллектом, вернее, его жалкой пародией. Витя, подкараулив Лену у раздевалки после уроков, изрек с натужной, вымученной небрежностью, закладывая большие пальцы рук за ремень своих потертых джинс:

– Ну что, Лен, как успехи в освоении космических пространств? – Он имел в виду урок астрономии, который у них был первым.

Лена остановилась и посмотрела на него. Не на человека, а на экспонат в музее курьезов. Ее взгляд был лишен даже презрения; в нем было чистое, незамутненное недоумение, как если бы перед ней вдруг заговорил холодильник.

– Нормально, – сказала она безразличным тоном, которым сообщают прогноз погоды, и тут же повернулась к подруге, чтобы обсудить что-то по-настоящему важное – новую модель мобильного телефона или одежду.

Вершиной их отчаянной храбрости, актом, как им казалось, граничащим с самоубийством, стала попытка сделать подарок. Скинувшись по последним рублям, они купили в ближайшем ларьке две плитки шоколада. План, выношенный в курилке за гаражами, был прост и гениален: «случайно» столкнуться с девочками у школьных ворот и, краснея, вручить им шоколад со словами: «Держи, ты сегодня хорошо выглядишь» или что-то в этом духе. Реализация оказалась катастрофой. Лена, увидев протянутую ей Витей помятую, уже чуть подтаявшую от жары в кармане плитку, смерила его взглядом, в котором смешались ледяное презрение, жалость и легкий испуг. Казалось, она боялась, что сама фактура этого дешевого шоколада, побывавшего в руках такого парня, может оставить несмываемое пятно на ее идеальной, накрахмаленной блузке.

– Спасибо, не надо, – произнесла она таким тоном, каким, вероятно, отказываются от яда, и, взяв Таню под руку, развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Они остались стоять посреди пыльного школьного двора, с двумя дурацкими шоколадками в потных ладонях, под прицелом любопытных и насмешливых взглядов одноклассников, чувствуя себя не просто неудачниками, а какими-то инопланетянами, случайно забредшими в чужой, прекрасно отлаженный мир. Социальный разлом прошел по ним, как нож по маслу. Они были для этих девочек не потенциальными парнями, не ровней, а просто частью пейзажа – шумной, неопрятной, немного опасной и абсолютно неинтересной. Эта неудача ранила глубоко, но, парадоксальным образом, не рождала желания измениться, «подтянуться», стать лучше. Напротив, она с жестокой ясностью указывала им их место. И место это было не здесь.

Их настоящая жизнь, жизнь со смыслом, адреналином и своими, честными законами, протекала не в классах и не в унизительных попытках вписаться в чужой круг, а в особых, межсекторных пространствах. В этих «ничьих» землях, на стыке официальной и подпольной картографии их города. Они были гражданами этой, нигде не обозначенной республики, и ее география была четко выверена.

Школьные туалеты. Эти кафельные камеры были не просто уборными, а клубами, штабами, дипломатическими салонами. Здесь, в облаках едкого табачного дыма, под приглушенный гул спускаемой воды, они прятались на переменах, чтобы обсудить планы на вечер, поделиться новостями из «Катакомб», решить, у кого остались деньги на пиво. Учителя, порой дежурившие в коридорах, в большей своей части обходили эти места стороной, и эта маленькая победа над системой была сладка.

Лестничные клетки их подъездов. Особенно ценился пролет между четвертым и пятым этажом – достаточно высоко, чтобы их не беспокоили, и достаточно далеко от своей собственной квартиры, чтобы можно было сделать вид, что ты только что вышел. Они сидели на холодных бетонных ступенях, слушая через один наушник, вставленный попеременно в уши, новые треки, скачанные только что появившемся интернете, и смотрели в окно на угасающий вечер. Здесь решались судьбы, строились планы, делились последними сигаретами.

Задний двор школы после окончания уроков. Они пережидали здесь, пока не разойдется основная масса учеников – эти стайки аккуратных, прилежных ребят, спешащих домой на кружки и к репетиторам. Стоять и наблюдать за этим потоком «благонадежных» было странным удовольствием – чувствовать себя не частью стада, а сторонним наблюдателем, волком, выжидающим в засаде.