Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть вторая (страница 8)

Сергей же теперь принадлежал к другой стихии. Вася видел это по тому, как он изменился. Его юмор стал другим – более отточенным, циничным, отсылающим к шуткам и историям, неизвестным Васе и его компании. Их общие воспоминания, когда-то скреплявшие их как братьев, теперь будто выцвели. Попытка Васи оживить их новой шуткой натыкалась на вежливую, но отстраненную улыбку Сергея – он уже жил в другом настоящем.

Именно в этом и заключалась вся горечь. Не в том, что Сергей занял другое положение, а в том, что он стал другим человеком, который говорит на чуждом языке. Им стало не о чем говорить. Их диалоги превратились в короткие, неловкие обмены фразами, в которых сквозила мучительная вежливость двух бывших близких людей, вдруг осознавших, что все общие темы исчерпаны, а новые – не появляются. Раньше между ними проходила невидимая нить понимания, а теперь – прозрачная, но неодолимая стена из разного опыта, разных интересов и разных кругов общения, которые отказались сливаться в один.

Вася смотрел иногда из окна своей комнаты на огни того района, где теперь жил Сергей. Они мерцали, как далекие, холодные звезды. И он с болезненной, пронзительной ясностью понимал, что его друг не просто переехал. Он улетел на другую орбиту, в иную систему связей и разговоров, откуда не было возврата. И гравитация той, иной жизни, того нового круга, что обступил Сергея, была так сильна, что разорвала их общее прошлое, как паутину.

***

Интермедиа

Конец июля во Владивостоке – это не просто летний месяц. Это состояние вселенной, когда Японское море, кажется, решает испариться и пролиться обратно на город разом. Воздух становится густым, соленым и тяжелым, как бульон. Дышать им – все равно что пить теплую воду. Город, прилепившийся к скалистым бокам сопок, в такую погоду теряет четкие очертания. Бетонные коробки, стеклянные фасады новостроек и ржавые крыши старых кварталов расплываются в единую серо-зеленую массу, подернутую дымкой. А дождь… Он не идет. Он висит. Сплошной, плотной стеной, сквозь которую мир видится, как сквозь грязное аквариумное стекло.

Именно в этот аквариум и угодил Вася. Василий Николаевич Петров, сорока пяти лет от роду, менеджер регионального филиала довольно крупной компании, импортирующей запчасти и оборудование из стран Азии. В его голове стучала одна-единственная, паническая мысль: «Успеть!» В промокшей насквозь кожаной сумке, которую он, как щит, прижимал к груди, лежала судьба контейнера. Не просто контейнера – целого плавучего острова сокровищ: триста семьдесят японских «умных» унитазов с сенсорными панелями, подогревом сиденья, встроенными динамиками для создания «акустического комфорта» и функциями, названия которых он даже выговорить не мог. И еще пятьсот корейских массажеров для шеи и спины, напоминающих то ли спрутов, то ли детали от фантастического робота. Каждый день простоя этого великолепия на складе временного хранения стоил его компании кругленькую сумму, а отсутствие одной-единственной, дурацкой справки от таможенного инспектора грозило задержкой еще на сутки. «Растаможить», – мысленно выругался он, спотыкаясь о разбитую плитку. Слово-то какое – будто тебя самого собираются размочить, размазать, лишить формы. Чувствовал он себя именно так.

Он выбежал на площадь перед зданием мэрии – огромное, вымощенное плиткой пространство, которое всегда казалось ему вопиюще пустым. Пятнадцать, нет, уже все шестнадцать лет назад, на красочных проектах, которые он тогда листал в местной газете «Владивосток» здесь красовалась многоуровневая парковка. Мечта для вечно задыхающегося от машин центра! Они тогда в университете с Саней, своим тогдашним одногруппником, пили дешевое пиво, обсуждая, как это все изменит город. Но город изменился иначе. Вместо парковки вырос холодный, стерильно-зеркальный небоскреб, в окнах которого сейчас тускло отражались свинцовые тучи. А весь транспорт, как проклятый, продолжил стихийно цепляться к обочинам, создавая хаотичный, дышущий клаксонами лабиринт. Его собственную, идеально вымытую вчера иномарку, символ достигнутого статуса и, как он считал, разумной жизни, он с трудом впихнул в полузаконную щель между остановкой и торговым центром, сунув под «дворники» записку с номером телефона. Теперь его костюм впитал влагу, как губка, и тянул вниз, а туфли ручной работы хлюпали с таким видом, будто наслаждались своим падением с элегантного олимпа в эту владивостокскую грязь, сдобренную морской солью и вечной пылью стройплощадок.

«Вот она, кульминация карьеры, – с горькой иронией подумал он, перепрыгивая через бурный ручей, сбегавший с тротуара. – В сорок пять – спринтерский забег в отглаженных брюках, с папкой бумаг вместо эстафетной палочки. Мечтал о яхте, о контрактах, о том, чтобы бороздить моря, как когда-то в юности, чувствуя ветер свободы. А вместо этого – борозжу коридоры таможенных терминалов, а на волны любуюсь только на мониторе компьютера, да и то в виде графиков поставок».

Спуск по улице Семеновской был всегда крутым, а в дождь – откровенно опасным. Брусчатка, красивая и историчная, превращалась в каток. Вася замедлил шаг, цепляясь взглядом за вывески, за мокрые стены домов, за людей, жмущихся под козырьками. Он искал точку опоры, физическую и ментальную. Взгляд его автоматически скользнул влево, в ту сторону, где за частоколом кранов и серыми силуэтами судов угадывался порт. Там, в этой вечной движухе, в гудках теплоходов и запахе машинного масла, прошла его молодость. Они с пацанами, тогда вечно голодные, но горящие амбициями парни, простаивали часами на причалах, курили дешевые сигареты, строили планы. Грезили своим делом, какой-нибудь мастерской, а Вася – офисом в центре, важными переговорами, галстуком. Портовый ветер тогда казался им ветром странствий и возможностей. Теперь этот ветер лишь нес влажную прохладу и запах разложившейся где-то водоросли. Возможности реализовались, странствия свелись к командировкам, а порт стал просто элементом пейзажа за окном.

На перекрестке, где Семеновская упиралась в одну из бесчисленных, вечно загруженных артерий, он замер, ожидая зеленого света. И в этот момент, сквозь пелену дождя и поток машин, он увидел. Сначала – просто движение, суету. Потом – детали. Группу людей, непохожую на безликую толпу. Это было маленькое, мобильное, шумное сообщество. Трое детей – девочка лет десяти, пытавшаяся укрыться дождевиком, и два мальчугана помладше, которые, напротив, с азартом шлепали по лужам в ярких резиновых сапогах-динозаврах. И двое еще совсем малышей: один – в сложной конструкции коляски-трансформера, другой – на руках у женщины.

Женщина. Это слово не совсем подходило. Это была скорее крепость, воплощенная в человеческом облике. Крупная, широкая в кости, с лицом, на котором читалась не усталость (хотя, несомненно, она была), а спокойная, практическая, почти воинственная собранность. Русые волосы, заплетенные в тугую, небрежную косу, лежали тяжелым жгутом на плече. Она одной рукой ловко управлялась с коляской, другой – держала за капюшон дождевика самого непоседливого мальчишку, не повышая голоса, что-то говоря ему. И он слушался.

А чуть поодаль, у открытого павильона с кричащей вывеской «ШАУРМА №1» стоял мужчина. Он что-то заказывал, перекрикивая шум дождя и гул двигателей. И в его осанке, в том, как он, чуть склонив голову, слушал что-то продавца, в знакомом жесте руки – Вася узнал Сергея. Не сразу. Узнавание пришло волной, отозвавшись где-то глубоко в подкорке, задолго до того, как сознание сложило детали в целое.

Сергей. Но не тот Сергей, которого он хранил в памяти – худощавый, порывистый, с горящими глазами фанатика какой-нибудь новой идеи. Этот был плотнее, основательнее. Рабочие потертые штаны, темная куртка-«бомбер», насквозь мокрая в районе плеч. Стрижка «под ноль», открывавшая сильный, немного уставший лоб. И самое главное – выражение лица. Оно было спокойным, даже мирным. Он что-то сказал продавцу, и тот ответил шуткой. Сергей рассмеялся. Это был не сдержанный смех делового человека, а громкий, открытый, грудной хохот. Смех человека, который здесь, сейчас, в этом хаосе мокрого перекрестка, запаха жареного мяса и детских криков, чувствует себя абсолютно на своем месте. Он обернулся, крикнул что-то жене. Не имя, не слово – просто короткий, гортанный возглас, понятный только им двоим. Женщина обернулась, и на ее серьезном лице расплылась улыбка – быстрая, светлая, полная такого глубокого понимания и молчаливого диалога, что Васе, стоящему в двадцати метрах в своем мокром одиночестве, стало физически неловко, будто он подглядывает за чем-то слишком личным, слишком настоящим.

Загорелся зеленый. Племя пришло в движение. Сергей взял два огромных, заляпанных жиром пакета с шаурмой, перекинул их в одну руку, другой ловко подхватил у жены малыша, водрузив его к себе на плечи, как трофей. Весь этот процесс – перераспределение детей, сумок, еды – был отточен, как слаженный танец. Никакой суеты, только эффективная, привычная синхронность. И вся эта шумная, мокрая, пахнущая теперь еще и жареным луком кавалькада двинулась к обочине, где стоял автомобиль. Не старый «Куб», как показалось сначала впопыхах, а добротный, но явно не новый минивэн, весь в мелких царапинах и с потертой наклейкой какого-то детского центра на заднем стекле. Он был припаркован с включенной «аварийкой» в явно неположенном месте, но с таким видом, будто это его законное право.