Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть вторая (страница 10)

Вновь первые опыты спустя какое-то количество нет были комичными, нелепыми и в какой-то мере жалкими. Кто-то, накурившись, начинал беспричинно, истерично хохотать над трещиной в асфальте, находя в ее извивах сакральный смысл и сходство с картой мира. Кто-то, наоборот, впадал в глубокий, немой ступор и мог просидеть не двигаясь, уставившись в одну точку на ржавом боку гаража, пытаясь разгадать тайну мироздания, скрытую в потеках ржавчины. Витя, разок перебрав, уверял всех, что видит, как «воздух шевелится, как желе, и в нем плавают разноцветные шарики». Их координация нарушалась, речь замедлялась, слова путались, а попытки встать и дойти до угла, чтобы справить малую нужду, выглядели как неуклюжие, забавные упражнения в замедленной съемке, часто заканчивающиеся падением или столкновением с невидимой преградой.

Но очень быстро, с пугающей скоростью, это стало рутиной, частью их быта, таким же неотъемлемым ритуалом, как утреннее умывание. Ежедневный алгоритм был прост, точен и отработан до автоматизма. После школы, а часто и вместо нее, они скидывались. Покупка дешевого пива в двухлитровых пластиковых бутылках и «косяков» у Кирилла, который, будучи прагматиком, быстро наладил нехитрые, но стабильные «поставки». Поиск укромного, скрытого от посторонних глаз уголка. Чаще всего – темный, пахнущий мочой, мусором и вековой пылью подъезд в соседней девятиэтажке, где жильцы давно махнули на все рукой. Или все те же задворки родной школы, когда окончательно стемнеет и последний охранник, звякая ключами, уйдет домой. Они садились на холодный бетон ступеней. С шипением откручивалась пробка с пивной бутылки. Закуривался косяк. И начиналось их великое, бессмысленное и трагическое действо.

Разговоры под кайфом приобретали сюрреалистический, псевдоглубокий оттенок. Им самим они казались гениальными, пророческими, они чувствовали, что касаются тайн бытия, но на самом деле это был бессвязный, пустой бред, лишенный смысла, как сновидение, которое кажется осмысленным только внутри самого сна.

– А вот представь, – говорил Витя, его глаза были остекленевшими, зрачки расширенными, – что мы все… не мы. А нас просто кто-то играет. Как в игре. И вот он, тот, кто играет, вышел покурить, отвлекся, а мы тут сидим и сами по себе. И думаем, что мы свободны.

– А если он не вернется? – философски, с набитым ртом, отвечал Вася, чувствуя, как его собственная мысль плывет по замкнутому кругу, как заезженная пластинка, снова и снова натыкаясь на одну и ту же бороздку. – Если он забудет про нас?

– А пофиг. Мы же не узнаем. Мы никогда ничего не узнаем наверняка.

Они могли часами, с серьезным видом посвященных, обсуждать, какого цвета мысль, или что чувствует асфальт, когда по нему ходят, или куда девается время, когда ты засыпаешь. Смех был нервным, взрывным, часто – абсолютно без причины, истеричным, переходящим в слезы. Пиво глушило тошноту и сухость во рту, а та, в свою очередь, усиливает и искажала действие пива, создавая гремучую, разрушительную для сознания смесь, которая уносила их все дальше от берегов реальности.

Но эффект был не только в этих бессвязных разговорах. Появлялось стойкое, пронизывающее все существо, физически ощутимое чувство отстраненности. Школа с ее дурацкими правилами, родители с их вечными упреками и непонятными тревогами, проблемы, будущее, которое маячило на горизонте мрачной, неотвратимой тучей, – все это отодвигалось, становилось плоским, не имеющим объема, как картинка на экране старого телевизора. Исчезала тревога, грызущее чувство собственной неполноценности, боль от потерь, но исчезали и все остальные, светлые чувства. На смену им приходила легкая, но навязчивая, ползучая паранойя. Им начинало казаться, что прохожие смотрят на них с особым, подозрительным вниманием, что за углом притаился наряд милиции, что их шепот подслушивают, а в темных окнах домов мелькают чьи-то враждебные тени. Они начинали говорить шепотом, бросать тревожные, быстрые взгляды на вход в подъезд, вздрагивать от любого шороха, от скрипа двери или отдаленного шага. Мир превращался в поле потенциальной угрозы, а их маленькая компания – в единственный оплот безопасности.

Это был уход. Не в виртуальную реальность, где они хотя бы были активными действующими лицами, пусть и в чужой войне, а в реальность химическую, внутреннюю, пассивную. Мир за пределами их тесного, вонючего круга терял краски, запахи, вкус, всякое значение. Вася смотрел сквозь запотевшее, грязное стекло подъездного окна на людей, спешащих по своим, неведомым ему делам, и они казались ему механическими, бездушными куклами, лишенными смысла, марионетками в чужом, неинтересном спектакле. Его собственная жизнь, его тело, его мысли – все было окутано плотным, ватным туманом, сквозь который едва пробивались смутные очертания реальности. В этом тумане было безопасно, тепло и ничего не нужно было решать. Не нужно было думать о Сергее, предавшем их дружбу, о насмешках Тани и Лены, о двойках в дневнике, о туманном, пугающем и, скорее всего, беспросветном будущем. Нужно было просто сидеть на холодном полу, пить теплое, горькое пиво, передавать по кругу «косяк», вдыхать этот едкий, сладковатый дым и чувствовать, как границы между тобой и твоими друзьями растворяются, как границы собственного «я», в этом общем, отравленном, гнетущем и таком притягательном забытье. Они были больше, чем друзья. Они были сообщниками, членами одного ордена. И это бегство с каждым днем, с каждой новой затяжкой становилось все длиннее, все стремительнее.

***

Слух о Маше распространился по микрорайону очень быстро. Новость была настолько невероятной, что сначала ее приняли за дурную шутку. Маша? Та самая Маша с глазами, в которых когда-то плавала вся вселенная глупостей и восторга? Та, чей смех мог составить конкуренцию по громкости школьному звонку? Она теперь работала в «Катакомбах»? У Гали? Это было все равно что узнать, что твоя первая учительница ушла в стриптизерши – информация не укладывалась в голове, вызывая странную смесь возмущения, любопытства и какой-то непонятной вины.

Для Васи это известие стало ударом ниже пояса, причем таким, который бьет не в реальность, а в ностальгию. Оно било в тщательно сохраняемый в памяти образ: Маша, та школьница со свалившимся набок хвостом волос орет на них, что они идиоты, за то, что запустили ее портфель на крышу гаража. Мысль была настолько нелепой, что он сначала даже не поверил.

Но для их компании, этой веселой братвы оторв, этот факт стал скорее пригласительным билетом на закрытый просмотр. «А че, сходим к Машке в гости, проведаем старую подружку», – бросил как-то Вова, и в его голосе слышалась не ностальгия, а тот же азарт, с каким они шли отжимать деньги у семиклашек. Это был прекрасный повод для очередного «выезда на природу», коей для них были темные углы «Катакомб».

Тот вечер в подземном клубе отличался от всех предыдущих. Это была не просто тусовка, а настоящая вакханалия, пир во время чумы, устроенный с таким размахом, будто завтра должен был наступить конец света, а все компьютеры должны были взорваться, выпустив на свободу злых духов, долгие годы копившихся в недрах их видеокарт. Сама Галина, нарушая свое священное правило «никакого своего алкоголя», на этот раз смотрела на все сквозь пальцы, а точнее, сквозь очередную серию своего бразильского сериала, поглощаемую ею с таким выражением лица, будто она разгадывает теорию струн.

И адское пойло хлынуло рекой. В воздухе, и без того напоминавшем по составу загазованный центр города с утра, теперь плавали тяжелые, почти осязаемые волны перегара, сладковатого дыма травы и едкого, дешевого парфюма, которым некоторые девчонки тщетно пытались забить все остальные запахи, создавая вместо этого гремучую смесь, пахнущую то ли борделем, то ли химической лабораторией.

Музыка из колонок была не игровой, а какой-то какофонической, техно-ярой, которая не столько звучала, сколько физически давила на грудную клетку, вышибая остатки кислорода из легких. В полумраке, под низкими, давящими сводами, похожими на череп гигантского доисторического животного, метались искаженные гримасами лица, тела сходились в неловких, пьяных танцах, напоминавших скорее конвульсии раненых животных, чем осмысленные движения. Кто-то орал, подпевая несуществующим словам, кто-то уже лежал в углу, бессмысленно уставившись в потолок и, вероятно, созерцая там великие тайны мироздания. Свет от единственной незащищенной лампы мигал, как предсмертная агония светлячка, выхватывая из тьмы то гримасу идиотского смеха, то маску рвоты, то блеск стеклянных, никого не видящих глаз. Это была не вечеринка. Это был ритуал коллективного самоуничтожения, общая агония, заглушающая личные трагедии грохотом и вонью.

Вася, Витя и их компания влились в этот хаос, как свои, словно они были запрограммированы на такое существование. Они быстро нашли свой угол, расселись, извлекая оттуда свои сокровища. Пиво, водка, разбавленная теплым, липким соком из пакета, косяки – все пошло в ход, как запчасти на конвейере. Витя, чей организм, казалось, был создан для демонстрации всех стадий алкогольного отравления в реальном времени, почти сразу перебрал. Его лицо приобрело благородный, землистый оттенок, он сидел, свесив голову между колен, и монотонно покачивался, напоминая маятник, отсчитывающий последние секунды его связи с реальностью.