Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть вторая (страница 11)

Кому-то из ребят с «вечерки», парню по имени Степан, стало плохо. Он, спотыкаясь и напоминая зомби из не очень страшного фильма, побежал к условному туалету – темному закутку с дырой в полу, который местные в шутку называли «портал в иное измерение». И вскоре оттуда донесся звук бьющегося о стены тела, хриплые, животные стоны и приглушенное бормотание, в котором угадывались то ли молитвы, то ли матерные проклятия в адрес производителей выпивки. Никто не обратил внимания. Это было нормой, частью фонового шума, как гул системных блоков.

Вася пил, но пьянел как-то странно, отстраненно. Эта вакханалия, вместо того чтобы захватить его, вызывала у него глухое, тошнотворное беспокойство, словно он был единственным трезвым человеком на корабле дураков, который вот-вот должен был налететь на айсберг. Ему не хватало воздуха. Сквозь дым и грохот он пытался разглядеть Машу. И вот он увидел ее.

Она сидела за стойкой Галины, сгорбившись, втянув голову в плечи, как черепаха, пытающаяся спрятаться в своем панцире от надвигающейся опасности. Она не смотрела по сторонам, ее взгляд был прикован к собственным рукам, лежавшим на коленях, будто она пыталась разгадать линии на своих ладонях и найти там ответ на вопрос, как она оказалась в этом месте. На ее лице не было ни ужаса, ни отвращения – лишь пустое, усталое равнодушие, которое было страшнее любого крика. Она была здесь, в самом сердце ада, и казалась его самым безучастным и самым несчастным обитателем, этаким ангелом, случайно залетевшим на завод по переработке отходов.

У Васи пересохло горло. Ком стоял такой, что было трудно дышать. Ему срочно нужно было воды. Отпив из своей бутылки теплого, отдающего пластиком пива, он только усилил тошноту. Нужна была обычная вода, простая, чистая, не отравленная химией. Он поднялся, оттолкнув кого-то мягкого и безвольного, похожего на большой мешок с костями, и побрел вглубь подвала, туда, где, как он смутно помнил, был небольшой подсобный закуток с раковиной, которая, по слухам, иногда даже давала воду, а не просто издавала угрожающие булькающие звуки.

«Катакомбы» были настоящим лабиринтом, спроектированным, как будто, сумасшедшим архитектором, вдохновленным игрой «Doom». Пройдя мимо рядов гудящих, перегретых компьютеров, от которых исходил жар, как от маленьких печек, он очутился в узком, темном коридоре. Здесь свет единственной лампочки был таким же тусклым и беспомощным, как свеча в склепе. Воздух здесь был еще тяжелее, пахло старой плесенью, мышиным пометом и чем-то кислым, напоминающим прокисшие щи. Он шел, держась рукой за шершавую, влажную на ощупь стену, его шаги глухо отдавались в звенящей тишине, контрастирующей с оглушительным грохотом основного зала.

Он ошибся дверью. Вместо подсобки он толкнул первую попавшуюся, полуразрушенную, висящую на одной петле, как зуб пьяного старика. И застыл на пороге, пораженный, как будто наткнулся на запретную гробницу фараона, которую лучше бы и не открывать.

Это была маленькая, почти круглая комната, вероятно, бывшая вентиляционная камера или каземат для особо провинившихся. В центре, на голом бетонном полу, лежал грязный, замызганный, когда-то белый матрас. Он был в странных, желто-коричневых разводах неопределенного происхождения, усыпан окурками, и от него шел тяжелый, затхлый запах пота, секса и отчаяния – аромат, который можно было бы назвать «ароматом безысходности», если бы кто-то решил его бутилировать. И на этом ложе из грязи и пепла, в тусклом свете, падающем из коридора, лежали двое. Галина и Дима.

Димка был одним из школьных «дурачков», старшеклассником с наглым, привыкшим к безнаказанности лицом, которое он, видимо, отращивал с детского сада. Он был без штанов, его тощее, жилистое тело было бледным и потным, как сырая рыба, выброшенная на берег. Галя, ее огромное, расплывшееся тело, было прижато к нему. Ее юбка была задрана, лицо, обычно выражавшее лишь сонное равнодушие ко всему миру, теперь было искажено гримасой не удовольствия, а какого-то животного, жадного напряжения, будто она не предавалась любовным утехам, а пыталась вскрыть сейф зубами. Это не была романтика, не была даже похоть в ее привычном понимании. Это было что-то первобытное, грязное, отвратительное, как спаривание гиен на свалке. Зрелище было настолько пошлым, настолько лишенным даже намека на человеческое, что у Васи перехватило дыхание.

Ему стало физически плохо. Волна тошноты подкатила к самому горлу. Он почувствовал, как земля уходит из-под ног, а все его смутные, подсмотренные в плохих фильмах и вычитанные на стенах подъездов представления о сексе, в одно мгновение рухнули, обнажив голую, уродливую, биологическую правду, лишенную всякой романтики. Это был удар под дых, разрушающий последние остатки каких бы то ни было иллюзий, причем удар, нанесенный не абстракцией, а конкретной парой тел на грязном матрасе в компьютерном клубе. Он отшатнулся, споткнулся о какой-то железный хлам и, чуть не падая, бросился прочь, назад, в шумный зал, где этот кошмар хоть как-то растворялся в общем хаосе, как капля дерьма в бочке с помоями.

Он бежал по коридору, слепой от отвращения и паники, и наткнулся на кого-то твердого и неподвижного, как скала. Он поднял голову. Перед ним стоял Стас.

Стас не был похож на них, на этих вечно суетящихся, пьяных пацанов. Он был взрослее, лет двадцати пяти, и казался пришельцем из другого, более жесткого измерения. Бывший боксер, а ныне, по общим слухам, «кидала» – тот, кто решал проблемы не словами, а кулаками и кто брал деньги за «крышу», причем крышу эту он, судя по всему, мог запросто обрушить на голову неплательщика. Его лицо было картой былых побед и поражений, с мясистым, раздробленным когда-то носом и холодными, как агат, глазами, в которых не читалось никаких эмоций, кроме, пожалуй, легкой скуки. Он стоял, заложив большие, покрытые шрамами костяшками руки за ремень своих дорогих, явно не купленных на распродаже джинсов, и смотрел на Васю. Смотрел не как на человека, а как на помеху, на биологический объект, который нужно оценить на предмет угрозы и либо устранить, либо проигнорировать.

Вася замер, чувствуя, как по его спине бегут ледяные мурашки. Весь алкоголь в его крови мгновенно испарился, уступив место леденящему, животному страху, тому самому, что заставляет зайца замирать перед удавом. Он ждал удара, окрика, чего угодно.

Но удар не последовал. Стас медленно, с ног до головы, оглядел его – его испуганное, бледное лицо, его дешевую, помятую куртку, его дрожащие, беспомощно повисшие руки. В его взгляде не было ни злобы, ни интереса. Было лишь абсолютное, ледяное равнодушие сильного к слабому, хищника к травоядному, которое пугало гораздо больше, чем открытая агрессия. Он молча отвел глаза, словно Вася был пустым местом, случайным пятном на стене, и чуть заметно кивнул в сторону основного зала, откуда доносился оглушительный грохот.

– Чего бля встал? Проходи, – произнес он хриплым, глухим от многолетнего курения и, вероятно, нескольких сотен пропущенных ударов по челюсти, голосом. И в его интонации не было ни дружелюбия, ни угрозы. Было лишь разрешение. Разрешение продолжить существовать. Пока. Своего рода отсрочка от приговора, выданная по непонятной им милости.

Вася, не помня себя, шарахнулся мимо него, в оглушительный грохот музыки и криков. Он вернулся к своим. Он смотрел на эту вакханалию, на пьяные, искаженные лица, на Витю, которого уже начало рвать прямо на пол, и видел теперь не веселье и не братство, а ту же самую грязь, ту же животную, пошлую правду, которую он только что увидел в той комнате. И над всем этим, как тень настоящей, взрослой, неигрушечной угрозы, витал образ Стаса – человека, который мог в любой момент все это прекратить одним движением руки. Или уничтожить. И от этой мысли становилось еще страшнее. Он сидел среди своих друзей, среди грохота и вони, но чувствовал себя абсолютно одиноким, затерянным в этом подземном царстве, где границы между весельем и ужасом, между жизнью и гниением, были окончательно и бесповоротно стерты. И самое ужасное было в том, что ему не хотелось отсюда уходить. Потому что снаружи его ждал только другой, не менее чужой и непонятный мир.

***

Интермедиа

Вечерний воздух на двадцать четвертом этаже элитного жилого комплекса «Акварамин» обладал странными, почти лабораторными свойствами. Он был лишен запаха, веса, истории. Его температура – неизменно комфортные двадцать два градуса – поддерживалась невидимыми системами, его чистота достигалась многоступенчатой фильтрацией, отсекающей не только пыльцу и выхлопы, но, казалось, и саму молекулярную память о городе внизу. Здесь не пахло морем, даже когда ветер дул с залива. Не тянуло сладковатым дымом от шашлычных на Набережной, не доносилось гула автомобилей с Центра. Эта высота была не просто этажом – это был иной атмосферный слой, сфера изолированного благополучия. Вася, откинувшись в глубоком кресле из кашемирового велюра на своем просторном, застекленном балконе-террасе, медленно выпускал дым дорогой, выдержанной кубинской сигары. Движение его руки было ритуально-медленным, отточенным. Он не затягивался жадно, он «дегустировал дым», как научился в одном частном клубе. Клубы густого, ароматного дыма таяли в быстро сгущавшихся сумерках, не долетая до парапета. Внизу, на расстоянии семидесяти с лишним метров, булькала, гудела и переливалась огнями жизнь мегаполиса, но звуковой ландшафт здесь ограничивался тихим гулом климат-контроля и редким, приглушенным до шепота скрипом его кресла.