Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть первая (страница 5)

– Ты, Вась, в какую школу? – спросил Витя, вытирая рукавом рот, на котором остался оранжевый след от приправы.

– В семнадцатую, – ответил я. – Рядом с нашим домом, вон, – я кивнул в сторону видимых за гаражами крыш дальних домов. – Там, где с английским сильным.

– Ого! – оживился Серега. – Англичанка там – зверь, да? Говорят, домашку гору задает! Витя вон в 77, – он показал большим пальцем через плечо, – за «Лабиринтом», через дорогу. У нас главное – физ-ра! – Он стукнул себя кулаком в грудь. – Футбол, бег– это наше всё! Английский у нас – так, для галочки.

– У нас да, англичанка у нас строгая, – кивнул я, глотая чипс. – Особенно этот их… present continuous. Сплошная загадка. «I am going»… Куда я иду? Во двор иду! – Мы засмеялись. – А у вас что сложного?

– У нас химичка – Петровна! – фыркнул Витя. – Она сама чуть лабораторию не спалила пару раз! Теперь за каждым как ястреб следит. Один раз Серега…

– Да ну тебя! – Серега толкнул Витию плечом, но сам ухмылялся. – Это она не ту склянку открыла! А я просто… рядом сидел. Немного фейерверк устроил.

– «Немного»! – закатил глаза Витя. – Тебя потом всем классом с мылом отмывали! От тебя еще неделю серой воняло! Весь кабинет проветривали!

Я смеялся до слёз. Их рассказы про школу звучали как захватывающие приключения из другой жизни. Мы сидели, смеялись и обсуждали нашли школы, строгих учителей, коридоры, кто

– А что, у вас кассеты какие крутые есть? – спросил я. – У меня дядя с корабля привез «Утиные истории» диснеевские. Крутые!

– О, у Вити старший брат! – оживился Серега. – У него целая коллекция! «Том и Джерри» полный! А еще у пацана со второго подъезда фильм «Черепашки-ниндзя» на английском правда. Круто дерутся, но нифига не понятно!

– А я «Мышей рокеров с Марса» люблю, – задумчиво сказал Витя, отламывая кусочек крабового чипса. – Мотоциклы крутые у них. И одежда, чисто как у байкеров. Крутяк.

Мы сидели в нашем закоулке, зажатом ржавыми стенами гаражей. Хруст чипсов, шипение «Милкиса» в бутылке, наши смех и разговоры сливались в особую, уютную музыку этого летнего дня. Крики других пацанов, гоняющих мяч или катающихся на великах по разбитому асфальту, доносились приглушённо. Солнце начало потихоньку клониться к сопкам, отбрасывая длинные тени. Воздух, всё ещё тёплый, начинал наполняться вечерней прохладой и далёким, но явственным запахом моря.

Я чувствовал себя не просто принятым, а своим. Эти два пацана, всего на год старше, но казавшиеся такими умудрёнными дворовой жизнью, делились со мной историями. Мы делили пакеты чипсов, передавали по кругу бутылку сладкой шипучки. В этом простом ритуале, в этом укромном уголке за гаражами, среди запахов крапивы, ржавчины и корейской приправы чувствовалось какое-то умиротворение.

***

Тень от многоэтажки уже накрыла половину двора, но сентябрьский зной все еще висел тяжелым маревом над выжженной травой и раскаленным асфальтом. Место действия – песочница. Вернее, ее жалкие останки: ржавый, покореженный каркас, превращенный годами и равнодушием в урну для окурков, осколков бутылочного стекла, мертво поблескивающего в косых лучах заходящего солнца, и прочего городского праха. Именно здесь, у этого символа утраченного детства, все и началось.

Пацаны из соседнего двора, самоназвавшиеся «верхами» (с улицы то ли Черняховского, то ли Нейбута, что почему-то считалось у них знаком особой крутизны), во главе со своим неформальным вожаком Клыком (Дима Соколов, 14 лет, но выглядевший на все 16 благодаря торчащему, как у кабана клыку и, тупой, звериной силе, сокрытой в его кулачищах-молотках), и двое его «шавок», решили, что наша тщательно сделанная за гаражами, среди высохших кустов, на большом пригорке, «штаб-квартира», с какой-то стати посягнула на их священные владения. К слову, у Клыка был старший брат, которого особо мы особо не видели, но нас он не трогал (а в будущем стал работать в милиции, насколько я знаю). Матери их мы никогда не видели, а отец часто устраивал запойные посиделки с друзьями на кухне. Иногда мы бывали в тех местах, я отчётливо запомнил окно их кухни на втором этаже. Вечно открытое, хрипящий приёмник и запах откровенно не очень, с доносящимися оттуда орами пьяных мужиков. Но, возвращаясь в тот день, это была первая стычка. Хотя наш район был внизу, в овраге, далеко не рядом, а их дома, «верха», находились выше, на сопках. Клык, даже не удостоив нас взглядом, с размаху решил разбить всю нашу «крепость» – выкинув и распинав ногами огромные куски жести, служившие крышей и стенами. Всё это с грохотом покатилось по утоптанной земле. Внутри звенело и перекатывалось наше сокровище: коллекция ценных пробок от «забугорных» газировок, фишки и несколько крутых «бит» (на то время местная твердая валюта) и святая святых – перочинный ножик с давно сломанным, но все еще внушающим трепет лезвием.

– Чего тут делаем, соплячье? – прохрипел Клык, намеренно становясь так, чтобы его коренастая фигура заслонила солнце, погрузив нас в тень. Его голос, ломающийся на скрипучих нотах, звучал как скрежет ржавых ворот.

Витя, наш бесстрашный заводила (или тот, кто лучше всех умел эту бесшабашность изображать), шагнул вниз вперед одним резким движением и стал собирать фишки в карман. Его заострившийся подбородок был задран с вызывающей дерзостью, глаза, узкие и светлые, сверлили Клыка без тени сомнения:

– А тебе чего? Мы у себя на районе. Идите своей дорогой, нам проблемы не нужны.

– Да ты что? – Клык фыркнул, и из его ноздрей вырвалось что-то похожее на презрительное ржание. – Весь склон – наш. От забора до теплотрассы. И ваш штаб тоже. – Он методично, с подчеркнутой жестокостью, снова пинал куски жести, отправляя ее кувыркаться в пыль и прошлогоднюю листву, смешанную с осколками.

Серёга, всегда немногословный и наблюдательный, замер как истукан. Только глаза его, сначала сузились до щелочек, а затем расширились став темными и глубокими, словно у крупного кота, замершего перед смертельным прыжком на добычу. Я стоял чуть сзади, чувствуя, как подкашиваются колени, а в горле застревает ком, перекрывая дыхание. Страх. Холодный, липкий, парализующий страх. Клык в тот момент казался не пацаном, а настоящим циклопом, порождением этого грязного двора. Его клык блестел зловеще.

– Давайте все фишки что у вас есть. Деньги тоже давайте, – прозвучало тихо, но с ледяной, режущей четкостью. Голос Серёги был спокоен, но в этой тишине он прозвучал как выстрел.

Клык закатился грубым, надсадным смехом, от которого по спине пробежали мурашки. Он не стал отвечать. Ответом был резкий, мощный толчок ладонью в грудь Вити. Тот отлетел на шаг назад, спотыкаясь, но устоял, удержавшись на земле. И в его глазах, обычно озорных и веселых, вспыхнуло что-то дикое – знакомый огонек баловства, мгновенно смешавшийся с бешеной, неконтролируемой яростью. Это был сигнал. Последняя черта.

Драка вспыхнула как порох от искры. Мгновенно. Без предупреждения. Клык, рыча что-то нечленораздельное, бросился на Витю, а двое его верных «шестерок» – коренастый Манкис и долговязый Муфлоном – кинулись на Серёгу. Я замер на месте, будто корнями врос в землю. Паралич. Сознание судорожно цеплялось за мысль: «Не лезь! Спрячься!». Вите досталось первым – короткий, сильный удар кулаком под дых. Он ахнул, согнулся пополам, лицо исказила гримаса боли. Серёга, ловко увернувшись от неуклюжего замаха Манкиса, не успел среагировать на подсечку Муфлона и грохнулся на спину, подняв облако пыли. Клык, торжествующий, занес тяжелый ботинок над скрючившимся Витёй. В его глазах читалось чистое, неомраченное удовольствие от власти.

И тут внутри меня что-то гулко, с хрустом, лопнуло. Как перегоревшая струна. Холодный страх испарился, сменившись бешеной, слепой, всепоглощающей яростью. Я не помню, как сорвался с места. Не помню рывка. Помню только сжатый до боли кулак, вобравший в себя всю ярость, весь страх, всю обиду. Помню короткий замах и удар – не сильный, даже какой-то хлипкий, отчаянный – точно в бок Клыка, чуть ниже ребер. Больше в солнечное сплетение, чем в печень.

Клык не закричал. Он издал странный, захлебывающийся звук

– Ух! – больше от дикого изумления, чем от реальной боли. Он отшатнулся, пошатнулся, его свиное рыло исказилось гримасой невероятного удивления, быстро сменяющегося бешеной, животной злобой. Его взгляд, тяжелый и горячий, как расплавленный свинец, нашел меня. В этом взгляде было столько ненависти и недоумения, что кровь снова стыла в жилах.

– Ах ты, сучонок! Мелкая погань! – заорал он, и в его голосе впервые прозвучала не только злоба, но и оскорбленное самолюбие. Его репутация была задета самым страшным образом – малышом!

Этот дикий вопль, как удар хлыста, снял оцепенение со всех. Витя, стиснув зубы от боли в животе, вцепился мертвой хваткой в ноги Клыка, повалив его в грязь. Серёга, откашлявшись, вскочил с земли и со всего маху врезал кулаком Муфлону в челюсть – тот захрустел и завыл. Я метнулся в сторону, уворачиваясь от медленного, но страшного в своей силе удара Клыка, который он послал мне вслед. Мы отбивались отчаянно, яростно, как загнанные в угол крысы, знающие, что терять нечего. Кулаки, пинки, комья земли, летящие в лицо. Мир сузился до ближнего боя, запаха пота, крови и пыли. Я получил затрещину по уху – оглушительный звон заполнил череп, мир поплыл. Вите кто-то рассек бровь – алая струйка тут же смешалась с грязью на его лице. Серёга, отбиваясь, вывернул запястье Манкису – тот взвизгнул. Но мы не сдавались. Не отступали ни на шаг.