Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть первая (страница 7)
Однажды на большой перемене, когда шум в коридорах достиг апогея, Витя схватил меня за руку с такой силой, что чуть не вывихнул запястье. В его глазах, всегда живых и озорных, горел знакомый, опасный азарт – огонек, предвещавший либо грандиозную шалость, либо неминуемые проблемы.
***
Если бы школа №17 была живым существом, то она, несомненно, была бы старым, ворчливым, но в глубине души добрым псом. Она была нашим вторым домом, полем для игр, ареной для подвигов и провалов. Её стены были целой вселенной, которую мы исследовали с семи утра до вечера. Воздух здесь был густым коктейлем из запахов: дешевый одеколон учителей, сладковатый дух столовской выпечки, вечная пыль, вьющаяся в лучах осеннего солнца, и главный ингредиент – легкий, но постоянный страх. Страх перед внезапной контрольной, перед гневом физрука и перед незримой иерархией старшеклассников.
Нашим оплотом был уголок у бокового входа, рядом с зиявшим заколоченным досками пожарным выходом. Но настоящие приключения ждали нас внутри. Однажды на большой перемене, когда коридоры оглушали диким гамом, воплями и топотом сотен ног, Витя схватил меня за руку. Его глаза блестели с удвоенной силой.
– Вась, Серег, быстро за мной! – прошипел он, едва перекрывая шум. – Смотрите, что я у брата спер!
Мы, не раздумывая, рванули за ним, ловко лавируя между стайками шепчущихся девчонок и важными старшеклассниками, курившими у расписания. Серега, наш голос разума, на мгновение замялся, окинув взглядом коридор на предмет дежурных учителей, но азарт взял верх, и он помчался следом.
Витя затянул нас в наш тайный штаб – узкий, полутемный проход около кабинетов труда. Здесь пахло райским коктейлем из стружки, машинного масла, старой краски и чего-то еще, особенного – духом мужской работы. Он огляделся по-шпионски и вытащил из кармана заветный мешочек, сшитый, по-видимому, из старой занавески его бабушки.
– Глядите! – с гордостью фокусника, достающего из шляпы не кролика, а целого слона, сказал он.
В мешочке лежало нечто, от чего у нас перехватило дыхание. Это была настоящая роскошь, сокровище: толстенные, матовые, увесистые фишки – с изображение героев фильмов и мультфильмов.
– Кто-то забыл на лестнице либо потерял, – без тени раскаяния признался Витя. – Не повезло какому-то лоху!. Давайте сыграем, пока перемена! На кону – всё!
Мы присели на корточки, и фишки с громким, солидным стуком рассыпались по грязному полу. Правила были святы и просты: бить по очереди, стараясь своей фишкой перевернуть или задеть фишку противника. Выигранные трофеи безоговорочно переходили в собственность победителя. Азарт затмевал всё. Мы так увлеклись, что провалились в иное измерение, где не существовало времени.
Первым спохватился Серега, всегда чуткий к изменениям вокруг.
– Ребята! – его голос дрогнул. – Тишина. Гробовая! Все уже на химии! Мы опоздали!
Витя, не отрывая взгляда от заветной «Ламборджини», лишь махнул рукой:
– Ничего, скажем, что в туалете задержались. У Анны Сергеевны и так сопли текут, она ничего не заметит. Еще одна партия! Я должен отыграться!
Но в этот самый момент из-за угла послышались мерные, властные, неумолимые шаги. Знакомый цокот каблуков, от которого замирали сердца. Мы замерли, как кролики перед удавом. Это могла быть только она – Зоя Петровна, наш завуч, женщина с лицом, не знавшим улыбки, и стальным взглядом из-под густых бровей.
– Мальчики! – ее голос прозвучал тихо, но в этой тишине он показался нам раскатом грома. – Объясните, чем вы занимаетесь в учебное время в неположенном месте?
Мы вскочили, вытянувшись в струнку. Витя, растерявшись, выпалил первую пришедшую в голову отмазку:
– Мы… журнал… мелочь потеряли… ищем…
Зоя Петровна медленно обвела нас своим пронзительным взглядом. Он упал на мешочек с фишками, который Витя судорожно сжимал в руке.
– Мелочь? – она сделала многозначительную паузу. – Очень странные у вас деньги. На урок опоздали. Играли, я смотрю. На перемене. В азартные игры. Фамилии!
Мы покорно, по слогам, продиктовали свои фамилии. Серега был бледен, Витя пунсово краснел, а я чувствовал, как подкашиваются ноги. Приговор был суров и озвучен без эмоций: «Завтра к первому уроку привести родителей. Обсудим ваше поведение». Мне было строго-настрого велено привести отца.
Остаток дня прошел в тумане стыда и страха перед неминуемой расплатой. Химия, которую я и так ненавидел всеми фибрами души, показалась еще скучнее и невыносимее. Кабинет был пропитан едким запахом сероводорода и всеобщей тоской. Анна Сергеевна, учительница в вечно сером халате, монотонным, усыпляющим голосом бубнила у доски что-то о валентности. Я смотрел в окно, на желтеющие кроны берез за школьным забором, и думал о том, что дома меня ждет серьезный разговор. Естественно, она заметила мое отсутствующее выражение лица и вызвала к доске решать уравнение, с которым я, разумеется, не справился. В дневнике появилась жирная, безобразная двойка. Теперь меня ждал двойной разнос.
Спасением после химии всегда была литература. Наша учительница, Маргарита Ивановна, была из другой, светлой вселенной. Молодая, с умными, добрыми глазами, она не читала нам скучные биографии из учебника. Она рассказывала истории. Про Пушкина – как о живом, вспыльчивом и гениальном человеке. Про Гоголя – как о загадочном мистике. Сегодня мы проходили «Героя нашего времени». Маргарита Ивановна так живо и проникновенно рассказывала о Печорине, о его внутренних терзаниях и скуке, что мне, хоть я и не все до конца понимал, стало его почему-то искренне жалко. Казалось, она говорит не о книжном персонаже, а о ком-то реальном, о нашем знакомом. На ее уроках время летело незаметно, и даже Витя переставал рисовать в тетради танки и самолеты, задумчиво глядя в окно.
Но настоящим приключением, настоящей школой выживания были уроки труда. Нашим «трудовиком» был Якимыч – человек-легенда. Щуплый мужичок с закрученными усами, как у ковбоя из вестерна, и вечно засаленным халатом, из карманов которого вечно торчали какие-то стамески и обломки наждачки. Он был невероятно рукастым: мог починить любой станок, выточить что угодно и одной левой собрать табуретку. Но была у него одна особенность – он жутко шепелявил. Фразу «Возьмите рубанок, дети» он произносил как «Возьмите лубанок, дети», что неизменно вызывало у нас подкатывающий смех, который мы давили, уткнувшись лица в рукава.
И вторая, более серьезная особенность – Якимыч иногда любил «принять» за своим верстаком. Спирт он хранил в склянке с надписью «Очиститель», но мы-то всё знали. После таких «очисток» наш обычно спокойный Якимыч превращался в грозного тирана. Его глаза наливались кровью, он начинал агрессивно кричать на класс, размахивая напильником или каким-нибудь другим опасным инструментом:
– Што вы как козлы тупите?! Все по периметру! До конца урока пишите технику безопасности! Пятьдесят лаз!
«Пятьдесят лаз» – это означало, что мы должны были 50 раз переписать правила работы на токарном станке. Мы рассаживались по периметру мастерской, доставали тетради и начинали писать. Воздух становился густым от напряжения и запаха дешевого спирта, доносящегося от учителя. Якимыч садился на свой стул посередине мастерской, положив перед собой длинную, идеально выточенную палку – свой главный инструмент поддержания дисциплины. Он начинал диктовать, медленно и с той самой шепелявостью:
– Плавила техники безопафноти… – и после каждого абзаца он делал паузу и спрашивал, глядя на нас поверх очков: – Поняль да?
Если кто-то отвлекался, не слушал или начинал хихикать, Якимыч, не вставая со стула, точным движением руки легонько, но очень чувствительно стучал той самой палкой по спине провинившегося. Палки, кстати, периодически ломались о особенно твердые спины наших одноклассников, и тогда Якимыч с издевательским прищуром говорил: «Ничего, выточу новую. У меня делефа много». Иногда он засыпал прямо во время диктовки, и тогда мы осторожно прекращали писать и начинали тихо общаться, пока кто-нибудь из самых отчаянных не дернул его за усы.
Из-за этих «очисток» 75% времени на труды мы занимались именно переписыванием техники безопасности. Когда же Якимыч был в норме, мы работали за станками. И делали мы, как вы думаете? Правильно. Скалки. Только скалки. Из года в год. Я до сих пор не знаю, зачем школе нужно было такое количество скалок. Возможно, их сбрасывали в подвал, как ядерные отходы. К концу школы у каждой матери в нашем районе было по крайней мере 5-6 скалок, сделанных нашими руками.
Однажды, когда мы все стояли у своих токарных станков по дереву, я слишком увлекся. Мне нужно было обточить заготовку для своей скалки. Якимыч показывал, как правильно держать напильник, как аккуратно снимать стружку. Но мне показалось, что я все делаю слишком медленно. Я решил ускорить процесс и сильнее надавил на резец. Раздался неприятный, трескучий звук. Заготовка, не выдержав напора, сорвалась со шпинделя и, словно снаряд, со свистом полетела через всю мастерскую. Она пролетела в сантиметре от лба трудовика и с грохотом ударилась о металлический шкаф, оставив на нем приличную вмятину.
В мастерской воцарилась мертвая тишина. Все замерли. Якимыч, который секунду назад что-то объяснял у другого станка, медленно повернулся ко мне. Его лицо изменилось. Шепелявость куда-то исчезла, голос стал низким и страшным.