Максим Леонов – Обрывки прошлого. Фрагментация воспоминаний. Часть первая (страница 9)

Хохот, громкий, издевательский, прокатился по нише, отразившись от кирпичных стен.

– Лошара! Молоко на губах не обсохло!

– Гляньте, давится, как щенок!

– Ха! Настоящий мужик!

Витя стремительно выхватил тлеющий окурок у меня из пальцев.

– Дурачье вы! – рявкнул он на смеющихся, но в его голосе не было злобы, скорее вызов и азартная бравада. – У всех первый раз так! Самый-самый первый! – Он демонстративно, с видом знатока, сделал глубокую, шумную затяжку. Грудь его расширилась. Потом он выпустил ровную, плотную струю дыма себе под ноги, мастерски управляя ею языком.

Серёга, не говоря ни слова, взял сигарету у Вити. Его лицо, обычно непроницаемое, оставалось каменным. Он поднес окурок ко рту, затянулся аккуратно, почти беззвучно, лишь легкие струйки дыма вырвались из его ноздрей, как дымок от потухшего фитиля. Ни одного кашля. Ни одной слезы.

– Видишь? – тихо, только для меня, прошептал он, возвращая истлевшую сигарету Черепу, который наблюдал за всей сценой с кривой, загадочной усмешкой в уголках губ. – Не глотай. Держи во рту. Согрей. Потом выпускай. И не вдыхай глубоко. Это не воздух, это дым. Он не для легких, а для вида.

Череп бросил косой взгляд на нас.

– Мы ещё побазарим. Когда время придёт – я вас найду. Может еще и подсобите мне…

Я лишь кивнул, стиснув зубы, с трудом подавляя новый приступ першения в горле. Голова кружилась, во рту стоял мерзкий, горько-металлический привкус. Но внутри… внутри бушевала странная, противоречивая буря. Стыд – огненный, всепоглощающий – за мой жалкий кашель, за мою очевидную слабость. Отвращение – глубокое, физиологическое – к этому едкому зелью, обманувшему ожидания. Но и… гордость. Крошечная искорка. Я попробовал. Я не сбежал. Я выстоял под взглядами. Я был допущен к таинству, пусть и в роли шута. Я был, пусть на минуту, своим в этом узком, дымном кругу у закопченной стены старой школы. Это был еще один суровый урок улицы, усвоенный на уровне инстинкта: иногда надо сделать что-то противное, страшное или откровенно глупое, чтобы доказать свою принадлежность к стае. Чтобы купить крупицу уважения ценой собственного достоинства. Или просто чтобы выжить в жестокой иерархии песочницы, растянувшейся на целую жизнь.

***

Прошедшее лето, оно ведь не просто время года, как теперь, а состояние души, особенно когда тебе двенадцать, и весь мир умещается между морем, палатками и пыльным двором Владивостока. Вспоминаются, первые два года в спортивном лагере, которые слились в смутное пятно детских впечатлений – песок, соленая вода, сбитые коленки, драки и разборки с местными… И тот третий год, на берегу моря в Хасанском районе Приморья, когда я уже перерос статус «малявки»… Тогда тоже можно вспомнить что-то интересное. Но сейчас речь не об этом. О том другом воспоминании, аналоговом, пискельном…

Уже ближе к настоящей осени, а сентябрь, как это бывает в Приморье – само, что ни на есть, продолжение лета. Конец сентября, школа, время, когда владивостокская реальность сжималась, как проржавевший трос на холодном причале, в нашем дворе случилось чудо. Ослепительное для наших мозгов. У Коли, одного сына вечно озабоченного и потного школьного завхоза, материализовалась Sega Mega Drive. Не просто коробочка с кнопками – космический корабль! Черный, угловатый, с двумя джойстиками-штурвалами, похожими на приборы из кабины истребителя. И подключался он не к какому-то там «Рубину» или «Чайке», а к самой что ни на есть крутой на тот момент видеодвойке «Сони» у Витька! Это был прорыв сквозь бетонную скорлупу будней в иную вселенную, где цвета горели ядовито-ярко, а справедливость была не абстрактным понятием, а вполне осязаемой вещью, добываемой ударами пиксельных кулаков.

Было такое ощущение, что черная коробка, появилась у Витьки словно по мановению джина из лампы. Ходили упорные слухи, что ее появление не обошлось без рискованной «находки» на рынке или мелкой, но отчаянной аферы у ларька рядом с домом.

Первые дни мы толпились в его крохотной комнатушке, задыхаясь от восторга, тесноты и запаха немытых носков, завороженно следя, как по экрану мчались Черепашки-ниндзя – наши новые, цифровые кумиры. Они крушили нунчаками и мечами тех, кто сильнее, защищали слабых и были… нами. Только лучше. Бесстрашными, сплоченными, вечно побеждающими.

–Смотри, смотри! – захлебываясь, орал Серёга, тыча грязным пальцем в экран, где Микеланджело лихо орудовал нунчаками. – Вот так бы Клыка!

–Тише ты, дурень! – шипел Витька, нервно поглядывая на дверь, откуда мог донестись голос его вечно подозрительно пьяного отца, – Сейчас батя придет, заберёт провода и выгонит на улицу! А ты, Микеланджело, не зевай!»

Предыдущие попытки пробить брешь в серой реальности нашего детства с помощью электронных привратников неизменно терпели крах. Те приставки – хлипкие, многообещающие коробочки с псевдояпонскими иероглифами – жили недолго и погибали ярко. То ли виной тому была плохого качества проводка, гудящая в стенах, то ли сами эти «чудо-аппараты» были собраны где-то в подпольных цехах Поднебесной из пластика, рассчитанного ровно на пару недель яростного нажимания кнопок. Они вспыхивали, дымились и уходили в небытие, оставляя после себя лишь горьковатый запах горелой платы и глубокое разочарование, оседающее на душе тяжелее свинца.

И вот – она. «Сега». Не просто приставка. Артефакт. Спасение. Родители, наблюдая мою постепенную трансформацию в существо, проводящее дни в созерцании трещинки на обоях и излучающее ауру глубочайшей экзистенциальной тоски (усугубляемой ежевечерними слухами о том, что у пацанов уже есть), сдались. В день рождения белая коробка с синими логотипами, тяжелая оказалась в моих дрожащих руках. И словно эпидемия чистейшей, неразбавленной крутизны, пронеслась по нашему захолустью: вскоре заветный агрегат гудел, как маленький реактор, в углу моей комнаты. Его свет, мерцающий экранный луч, пробивавший полумрак, стал маяком. Его запах – специфический, терпкий аромат нагревающегося пластика запомнился навсегда. Правда жизнь её была не долгой. Сгорела она через 2-3 месяца.

И Всё же она распахнула перед нами не просто экран, а врата в нирвану. Стала единственной, по-настоящему работающей отдушиной в мире, где героизм был уделом книжных персонажей или самоубийц, где зло носило не абстрактные маски, а вполне конкретные лица Лёхи-Клыка или вечно пьяного дядьки из соседнего подъезда, и где победа никогда не была гарантирована. Здесь же, в этой электронной вселенной, зло было условным, глупым, лишенным подлости реального мира, и его можно было победить. Нажать кнопку – и враг падал. Самые неразрешимые проблемы – гигантский босс, лабиринт-убийца – решались ловкостью пальцев, яростью нажатия на кнопку «Старт» и братской взаимовыручкой у экрана. Мы проваливались в эти миры с головой, как в теплый, спасительный люк, ведущий прочь от уличных склок, от страха перед «старшаками», от вечного чувства несправедливости бытия. Это был наш бункер.

Пески. Бескрайние, желтые, как зубная боль под палящим солнцем, дюны раскинулись на экране. Здесь мы добывали спайс – не пыльцу, а саму суть власти, пиксельный эквивалент золота или уважения во дворе. Мы строили базы – нелепые, угловатые сооружения, напоминавшие скорее наши дворовые «хаты» из старых досок и ржавых листов железа, только вооруженные до зубов. И посылали в атаку орды фанатичных воинов, управляемых нашей волей. Серёга, наш непризнанный Наполеон с вечно черными от дворовой пыли и школьного мела ногтями, мог просиживать часами, выстраивая многослойную оборону, бормоча сквозь зубы, зажатые в кулак, будто сигарету стратега:

«Так… Эту группу – сюда. Засадный отряд – за скалу. Ждать…» Его палец тыкал в экран, оставляя жирный отпечаток. «Вот так надо было вчера у гаража, когда Клык полез с разборками! А вы, балбесы, – разбежались как тараканы от фонаря!» Его виртуальные стратегии, в отличие от наших спонтанных уличных тактик, приносили победы. Что давало ему неоспоримое право командовать и здесь: «Витька! Куда прешь, как танк слепой? Там же засада! Обходи слева, через ущелье! Слева, тебе русским языком!.. Ну ты и… стратег!» – срывался он на крик, когда Витя, игнорируя указания, героически гибал под шквалом вражеского огня.

Тьма и сталь. Другая вселенная втягивала нас в свои мрачные объятия – постапокалиптические руины, дышащие порохом, потом и отчаянием. Хлюпающие шаги чего-то в темных, заплесневелых коридорах заставляли вздрагивать даже днем. Резкие вспышки выстрелов, на мгновение освещавшие пиксельные кровавые брызги на стенах. Жестокость игры, ее беспощадность, странным и пугающим образом резонировала с нашей собственной реальностью за окном – такой же серой, разбитой, где опасность подстерегала за углом. Витька бил по джойстику с такой первобытной яростью, что пластик трещал под его пальцами, угрожая разлететься на куски. Каждый выстрел был выплеском накопившейся злобы после очередной «встречи» с Лёхой, после отобранной мелочи, после несправедливого окрика взрослого. Экранный ад был понятнее и честнее: враг был виден. Его можно было пристрелить. В отличие от взрослых с их каменными лицами, невнятными правилами и вечным «отстань, занят».