Максим Козлов – Плохие люди (страница 5)

— Шесть месяцев, — сказал он вслух. — Шесть месяцев без работы.

Сергей помнил цифры. Малышев работал в компании восемь лет. Пришел рядовым специалистом, вырос до старшего менеджера. Не хватал звезд с неба, но был надежным. Как старый «Фольксваген» — не гоночный болид, но доедет куда надо. А потом случилось сокращение. Региональный директор прислал разнарядку — убрать пятнадцать процентов штата. Сергей составил список за один вечер. Малышев был в нем третьим сверху.

Причина? Да никакой особой причины. Просто у Малышева не было «крыши». Не было друзей в высшем руководстве. Не было родственников среди учредителей. Он был просто хорошим работником, а хороших работников увольнять безопаснее всего. Они не пойдут в суд. Они не устроят скандал. Они просто соберут вещи в коробку и уйдут.

И он ушел.

Сергей тогда еще подумал: «Ничего, найдет другую работу. Рынок большой».

Рынок оказался не большим. Вернее, большим, но не для таких как Малышев. Сорок лет — это уже приговор для многих эйчаров. «Возрастной кандидат». «Не впишется в молодой коллектив». «Слишком дорогой». А если ипотека, жена с больной спиной и ребенок-студент — то ты соглашаешься на любые условия. А потом тебе говорят что ты «overqualified». Слишком квалифицирован. Это значило — ты слишком хорош чтобы работать за копейки, но недостаточно хорош чтобы платить тебе по-настоящему.

Телефон Малышева завибрировал. Жена.

— Да, Оль.

— Ты домой когда?

— Скоро.

— Ты говорил «скоро» вчера. И позавчера. И неделю назад. Ты работу нашел?

Голос жены был резким. Металлическим. Но Сергей слышал под этой резкостью другое — страх. Она не пилила его. Она боялась. За себя, за него, за дочь которая на втором курсе и хочет перевестись на платное отделение.

— Я работаю над этим, — сказал Малышев.

— Что значит «работаю над этим»? Ты год уже «работаешь над этим»! Ты мужик или кто? Мужчина должен обеспечивать семью!

— Оль, давай не сейчас.

— А когда? Когда мы на улице окажемся? Ты знаешь что банк звонит уже каждый день? Ты знаешь что коллекторы...

— Я знаю. Я все знаю.

Он нажал отбой. Положил телефон на стол экраном вниз. Руки дрожали еще сильнее.

Сергей чувствовал как внутри Малышева закипает что-то темное. Не гнев на жену. Гнев на себя. Липкий, удушливый, как рвота которая подступает к горлу но не выходит.

«Я никчемный. Я бесполезный. Я не могу даже семью прокормить».

Он снова подошел к окну. Прижался лбом к холодному стеклу. Стекло запотело от дыхания.

А потом Сергей почувствовал это. Мысль. Сначала робкую, едва заметную. Как мышонок который скребется под полом. Малышев гнал ее. Давил. Но она возвращалась.

Веревка.

В хозяйственном магазине на первом этаже продавалась бельевая веревка. Сорок метров за двести рублей. Сорок метров — это много. Хватит на всё.

— Нет, — прошептал Малышев. — Нет, я не буду об этом думать.

Но он уже думал.

Сергей пытался остановить его. Пытался крикнуть: «Игорь, не смей! У тебя дочь! Жена! Ты найдешь работу, я помогу, я устрою тебя обратно, я все исправлю!». Но крик застревал где-то между сознаниями. Как комар в янтаре.

Малышев отошел от окна и сел обратно за стол. Достал из ящика лист бумаги. Ручку. Начал писать.

«Оля, прости меня. Я больше так не могу...»

Порвал.

«Доченька, папа тебя любит. Но я устал...»

Порвал.

«Я не справился. Простите...»

Этот он оставил. Сложил вчетверо и убрал в карман пиджака.

Потом встал, надел пальто и вышел из офиса. Ключ повернулся в замке с сухим щелчком. Он больше сюда не вернется.

Путь до дома занимал сорок минут. Метро, потом автобус. Малышев сидел у окна и смотрел как проплывают мимо жилые массивы. Панельные многоэтажки. Бесконечные ряды одинаковых окон. В каждом окне — чужая жизнь. Чужие проблемы. Чужие радости. Ему не было до них дела, и им не было дела до него. Он был один в огромном городе, как песчинка в бетономешалке.

Автобус трясло на ямах. Малышева подбрасывало на сиденье, и голова билась о стекло. Сергей чувствовал каждую кочку. Чувствовал как холодный воздух из щели в раме дует на щеку. Чувствовал как немеют пальцы в тонких перчатках — зимние он так и не купил, экономил.

Вышел на своей остановке. Остановка называлась «Улица Строителей», но ничего тут не строили. Только старые хрущевки, облезлый ларек с шаурмой и аптека.

В аптеку он зашел.

— Что-то для сна, — сказал он девушке за прилавком. — Самое сильное что есть без рецепта.

Девушка равнодушно скользнула по нему взглядом. Протянула упаковку. Он заплатил мелочью, ссыпал ее из кармана. Пара монет упала на пол, но он не стал поднимать.

Дом. Подъезд. Запах кошек и старого мусоропровода. Лифт не работал уже месяц. Малышев поднялся на четвертый этаж пешком, останавливаясь на каждом пролете чтобы отдышаться. Сердце колотилось. Не от нагрузки — от страха.

Дверь квартиры номер сорок два. Дерматиновая обивка, протертая до поролона. Звонок не работал — сломался еще весной, а починить руки не доходили. Малышев постучал.

Открыла жена. Ольга. Маленькая, худая, в застиранном халате. Волосы собраны в пучок. Глаза уставшие, с красными прожилками.

— Явился, — сказала она.

— Явился, — сказал он.

— Есть будешь? Суп остался. Вчерашний.

— Не хочу.

Он прошел в комнату. Сел на диван. Диван был старый, с продавленными пружинами. Они впивались в спину. Малышев смотрел в телевизор, который не был включен, и видел в черном экране свое отражение. Оно было тусклым, как старая фотография.

Сергей в этот момент понял страшную вещь. Малышев не был психом. Не был сумасшедшим. Не был слабаком. Он был просто человеком, который честно пытался. Который делал все что мог. И которому система не оставила шансов. Система, частью которой был сам Сергей. Это он поставил подпись под приказом об увольнении. Это он сказал те слова: «Ничего личного, Игорь. Бизнес есть бизнес».

Бизнес есть бизнес.

А человек — не бизнес. Человек — это то, что остается когда бизнес заканчивается.

Вечер наступил быстро. Осенние сумерки сгустились в комнате. Жена легла спать рано — у нее болела спина, и она приняла обезболивающее которое вызывало сонливость. Дочь ночевала у подруги, готовилась к экзамену. Малышев остался один.

Он сидел на кухне. Перед ним стояла открытая упаковка снотворного и стакан воды. Десять таблеток. Достаточно чтобы уснуть. Недостаточно чтобы наверняка. Поэтому еще веревка.

Бельевая веревка лежала на столе. Аккуратно свернутая кольцами. Малышев купил ее неделю назад, когда впервые подумал о том о чем нельзя думать. С тех пор она ждала своего часа в нижнем ящике комода, под старыми простынями.

Он размотал ее. Проверил на прочность — натянул между руками, дернул. Выдержала.

Встал на табуретку. Перекинул веревку через крюк для люстры. Люстру они сняли год назад — она была старая, советская, с пластмассовыми висюльками. Остался только крюк в потолке. Крепкий такой крюк, намертво вбитый в бетонную плиту. Строили на совесть в те времена.

Петля. Он не умел вязать петлю. Пальцы не слушались. Пришлось искать в интернете. «Узел Линча» — называлось это в поисковой строке. Сергей чувствовал как холодный пот течет по спине Малышева. Как колотится сердце где-то в горле. Как дрожат колени.

— Господи, — прошептал Малышев. — Прости меня. Прости меня, Господи.

Он не был верующим. Но сейчас, стоя на табуретке с петлей в руках, он молился. Не Богу даже — кому-то. Всем. Никому.

Сергей кричал. Кричал внутри чужой головы, раздирая связки которых у него не было. Он пытался остановить это тело, эти руки, эти пальцы которые затягивали узел. Но тело не слушалось. Оно принадлежало Малышеву, а Малышев уже принял решение.

Он надел петлю на шею.

Веревка была грубой, колючей. Она сразу начала тереть кожу. Сергей физически ощутил как синтетические волокна впиваются в кадык. Малышев постоял так секунду. Две. Три.

Потом оттолкнул табуретку.

Удар.