Максим Козлов – Плохие люди (страница 6)

Не было плавного удушения как в кино. Был резкий рывок, от которого хрустнули шейные позвонки. Боль — дикая, ослепительная, заполнившая всё тело разом. А потом — спазм. Горло сжалось, перекрыв доступ воздуха. Легкие горели. Тело задергалось в конвульсиях, ноги забили по воздуху, пытаясь найти опору которой больше не было.

Сергей умирал вместе с Малышевым.

Он чувствовал как темнеет в глазах. Как в голове взрываются фейерверки от кислородного голодания. Как мочевой пузырь непроизвольно опорожняется — последнее унижение тела перед смертью. Он чувствовал каждую секунду этой агонии. Сорок секунд. Может быть минуту. Может быть вечность.

Последней мыслью Малышева была не молитва и не проклятие. Последней мыслью было:

«Сергей Михалыч... за что?»

За что? За плохой квартальный отчет? За то что не выполнил план по закупкам на три процента? За то что попал под сокращение которое придумали в головном офисе?

Сергей не знал ответа. Потому что ответа не было. Был просто бизнес. Просто цифры в таблице. Просто человек, который оказался не в то время не в том месте.

Тьма накатила волной. Но перед тем как окончательно провалиться в нее, Сергей увидел еще кое-что.

Кухня. Раннее утро. Солнце только начинает пробиваться сквозь грязные занавески. Дверь открывается. На пороге стоит Ольга в ночной рубашке. Она пришла попить воды. Или проверить почему муж не лег спать.

Она видит его.

Ее лицо не меняется в первую секунду — мозг отказывается обрабатывать информацию. Просто женщина смотрит на мужа который висит под потолком, и не понимает что это значит. А потом — крик. Нечеловеческий, животный вой, который разбудил всех соседей на этаже. Крик матери, жены, вдовы. Крик который Малышев уже не услышал. Но Сергей услышал.

Он слышал его пока тьма не сомкнулась окончательно. И этот крик присоединился к хору голосов которые теперь жили в его голове. Алина: «Зачем ты меня не любил?». Артём: «Почему ты меня не любил?». И теперь новый голос — голос мертвого Малышева, который ничего не спрашивал, а просто беззвучно смотрел из-под полуопущенных век с немым укором.

— Я не хотел, — прошептал Сергей в пустоту. — Я не знал.

Но пустота не отвечала. Она просто ждала. Потому что это был только третий круг.

Красная Москва

Голосов стало три. Они больше не звучали по отдельности — теперь это был хор. Три голоса, три тональности, три ритма. Они накладывались друг на друга как грязные пятна на стекле, сквозь которое уже не видно солнца. Сергей пытался отделить один от другого, но не мог. Алина говорила про любовь. Артём — про пустоту. Малышев молчал, но его молчание было громче крика.

А потом добавился четвертый.

Четвертый голос был самым тихим и самым страшным. Он не кричал. Не обвинял. Не спрашивал. Он просто ждал. И в этом ожидании было что-то такое древнее и невыносимое, что Сергей хотел умереть — окончательно, бесповоротно, без возврата. Но смерть была недоступной роскошью. Он был заперт между мирами как преступник в карцере, и каждая новая жизнь была новой камерой.

Переход начался с запаха.

Запах духов «Красная Москва». Тяжелый, сладкий, приторный. Так пахнет молодость которая давно прошла. Так пахнет старость которая пришла незаметно. Так пахла его мать.

Сергей открыл глаза и увидел потолок. Побелка, пожелтевшая от времени и папиросного дыма. Трещина, бегущая от угла к люстре. Люстра старая, трехрожковая, с тканевыми абажурами которые когда-то были белыми а теперь стали серыми от пыли. Он знал этот потолок. Смотрел на него в детстве когда болел и не шел в школу. Смотрел когда приезжал на каникулы из института. Смотрел когда приезжал на выходные уже взрослым, с женой и детьми. Пока не перестал приезжать.

Он был дома.

В том самом доме где вырос. Где прошли первые семнадцать лет его жизни. Маленькая двушка на окраине районного центра. Кухня шесть метров. Ванная совмещенная. Балкон, заваленный старыми банками и лыжами которые никто не выкидывал потому что «жалко, вдруг пригодятся».

Тело было чужим. Опять. Но на этот раз чужое тело было странно знакомым. Будто он носил его когда-то давно, в прошлой жизни, а потом забыл. Руки лежали поверх одеяла — тонкие, с выпирающими венами и пигментными пятнами. Пальцы скрючены артритом. Ногти коротко подстрижены и покрыты бесцветным лаком — старая привычка, советская еще, «чтоб аккуратно было».

Тело его матери.

Вернее, тело Тамары Петровны Корнеевой, семидесяти четырех лет, вдовы, матери двоих детей. Бывшей учительницы математики. Женщины которая одна подняла двоих после смерти мужа. Которая отказывала себе во всем чтобы у детей было не хуже чем у других.

Сергей лежал в ее кровати и чувствовал как болит спина. Старая боль, привычная. Межпозвоночная грыжа которую она заработала таская тяжелые сумки с тетрадями. Болит каждый день, особенно по утрам когда надо вставать. Но сегодня было особенно плохо. Что-то давило в груди. Не сильно, не остро — просто неприятно, как будто кость застряла в горле.

Она этого еще не знала. Но Сергей знал. Потому что он уже прожил этот день два года назад со своей стороны. Со стороны сына который получил звонок от сестры: «Сережа, мама умерла».

Теперь он видел этот день с другой стороны.

Тамара Петровна осторожно села на кровати. Движения были медленные, выверенные. Она привыкла беречь спину. Ноги нащупали тапки — старые, растоптанные, с задниками которые она смяла чтобы легче было надевать. Встала. Поправила ночную рубашку. Пошла на кухню.

Кухня встретила ее запахом вчерашнего супа и сырости из-под раковины. Кран подтекал уже месяц. Она звонила сыну просить починить. Сын сказал что занят. Сын сказал что пришлет мастера. Мастер не пришел.

— Ничего, — сказала она вслух. — Сами с усами.

Включила чайник. Достала из шкафчика пачку дешевого индийского чая со слоном. Ложечка заварки. Кружка с отбитой ручкой — любимая, с незабудками. Кружка ждала ее каждое утро.

Сергей помнил эту кружку. Ему было лет десять когда они с матерью пошли в универмаг и он уговорил ее купить именно эту. Потому что цветы красивые. Мать тогда долго вертела ее в руках, смотрела цену, сомневалась. А потом купила. И с тех пор пила чай только из нее.

Он не вспоминал об этой кружке двадцать лет. А сейчас, глядя на нее глазами матери, он помнил каждую трещинку на эмали.

Чайник закипел. Она налила кипяток, села за стол. За столом было пусто. Раньше, когда Сергей был маленький, по утрам они завтракали вместе. Каша, бутерброды с маслом, чай. Он спешил в школу, она на работу. Вечно торопились, вечно спорили из-за шапки («надень шапку, холодно» — «мам, ну я уже большой»). Тогда это казалось рутиной. Сейчас это казалось счастьем.

Тамара Петровна пила чай и смотрела в окно. За окном был серый двор, ржавые качели, береза которую посадили еще при строительстве дома. Береза облетела, стояла голая. Ноябрь. Или декабрь. Она уже путалась в днях.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.