Максим Козлов – Параметры свободы (страница 8)
Я работал три часа. Солнце поднялось выше. В парке появились другие акционеры. Они гуляли с детьми, сидели на скамейках, читали с планшетов. Никто не смотрел на меня. В этом городе каждый занят своим рейтингом. Чужие дела никого не интересуют. Это было преимуществом.
В 11:30 я закрыл планшет. Собрал файлы. Зашифровал их паролем, который не хранился в системе. Пароль был — дата рождения Ирины. 17031985. Семнадцатое марта. Система не знала этого числа. Для неё это была просто последовательность цифр.
Я встал со скамейки. Пошёл домой.
По пути я зашёл в корпоративный магазин. Купил молоко, хлеб, овощи. На кассе терминал спросил: «Желаете ли вы пожертвовать 0,5% от суммы на программу поддержки детей из зон с низким рейтингом?» Я нажал «да». Система отметила: «Социальная активность. Корректировка рейтинга: +0,01 балла».
В 12:15 я вошёл в квартиру. Настя сидела на кухне. Перед ней был планшет. Когда я вошёл, она быстро закрыла приложение. Я сделал вид, что не заметил.
— Как дела? — спросил я.
— Нормально, — сказала Настя. — Я сделала уроки.
— По социальной этике?
— Да. Нам задали написать эссе на тему «Почему социальный рейтинг является справедливой системой оценки личности».
Я поставил сумку на стол.
— И что ты написала?
— Я написала, что социальный рейтинг не оценивает личность. Он оценивает соответствие. Это разные вещи.
Я сел напротив.
— Настя, — сказал я. — Мы говорили об этом.
— Я помню. Я не писала ничего запрещённого. Я просто использовала термины. Соответствие — это технический термин. Его нельзя запретить.
Я посмотрел на неё. Она была права. Технические термины не запрещены. Система анализирует смысл, но она не всесильна. Если ты говоришь правду на языке, который система не распознаёт как угрозу, ты можешь говорить правду.
— Ты умнее меня, — сказал я.
— Нет, — сказала Настя. — Я просто меньше боюсь.
Она улыбнулась. В её улыбке было что-то от Ирины. Та же лёгкая асимметрия. Та же спокойная уверенность.
— Папа, — сказала она. — Ты вчера встречался с людьми, которые хотят изменить систему. Ты будешь им помогать?
Я помолчал.
— Да, — сказал я.
— Тогда я тоже хочу помогать.
— Нет. Ты слишком маленькая. Это опасно.
— Мама была не маленькая. И ей тоже было опасно. Она всё равно пошла.
Я не нашёл, что ответить.
— Я не буду ничего делать без твоего разрешения, — сказала Настя. — Но я хочу знать. Я хочу понимать. Если я буду знать, я смогу помочь. Я умею работать с сетью. Я умею обходить фильтры. Ты сам меня учил.
Она была права. Я учил её. Когда ей было восемь, я показал ей, как работают системы шифрования. Когда ей было девять, мы вместе разбирали архитектуру корпоративной сети на учебных макетах. Я думал, что это просто образование. Теперь это становилось оружием.
— Хорошо, — сказал я. — Я буду тебе рассказывать. Но ничего не делай без моего согласия. Обещаешь?
— Обещаю.
Мы пообедали. После обеда я ушёл в свою комнату. Закрыл дверь. Открыл планшет. Продолжил работу над схемой.
К вечеру я восстановил топологию энергосети на 60 процентов. Этого было достаточно для того, чтобы понять, где находятся критические уязвимости. Их было три.
Первая. Система видеонаблюдения секторов В, С и D питалась от общей подстанции 22. У этой подстанции было только одно резервное питание. Если отключить основную линию и одновременно заблокировать резервную, система слежения в трёх секторах отключится на 47 минут — время, которое потребуется для ручного переключения на аварийный режим. 47 минут. Это было много.
Вторая. Серверный кластер, хранящий данные о рейтингах, имел систему охлаждения, которая питалась от отдельной линии. Без охлаждения серверы перегревались за 12 минут. После этого они аварийно отключались. Данные не уничтожались, но доступ к ним блокировался до восстановления температуры. Если бы кто-то хотел на время «ослепить» систему, это был бы способ.
Третья. Самый интересный узел. Главный процессорный центр корпорации — «Мозг» — питался от трёх независимых подстанций. Но все три подстанции использовали один и тот же тип трансформаторов. Трансформаторы ТМ-6300. Я знал их спецификацию. У них была известная уязвимость — при определённой частоте пульсаций нагрузки они входили в резонанс и отключались. Это был не дефект. Это была особенность конструкции. Никто не считал её проблемой, потому что для создания такой пульсации нужно было точно знать параметры сети и иметь доступ к узлам управления нагрузкой.
Я имел доступ. Я знал параметры.
Я закрыл планшет. Лёг на кровать. Смотрел в потолок. Там была маленькая трещина. Её не замечала система. Не замечали уборщики. Только я. Потому что я жил здесь.
Я думал о том, что только что сделал. Я нашёл способ отключить систему слежения. Нашёл способ временно заблокировать доступ к рейтингам. Нашёл способ отключить «Мозг». Это была не теория. Это был план. Если бы я передал эти данные Вере, они могли бы использовать их. Могли бы. Но что потом? После отключения системы — что? Люди выйдут на улицы. Будут ли они знать, что делать? Будут ли они готовы?
Я не знал. Я был инженером. Я строил механизмы. Я не строил революции.
В 22:00 я лёг спать. Система сомнологической коррекции начала свою работу. Я закрыл глаза. Долго не мог уснуть.
Понедельник. 6:15. Подушка, матрас, воздух. Я встал. Оделся. Вышел.
На работе меня ждало сообщение от Соболева.
«Андрей Петрович, зайдите в 10:00. Обсудим детали вашего перехода на проект ТЯ-8».
Я ответил: «Принято».
В 10:00 я поднялся на седьмой этаж. Соболев сидел за столом. Перед ним был планшет. На стене — та же картина. Я сел.
— Андрей Петрович, — сказал Соболев. — Я видел отчёт о ваших перемещениях в субботу. 47 минут отклонения от маршрута. Незначительное нарушение. Но меня интересует не нарушение. Меня интересует причина.
— Я гулял, — сказал я. — В парке.
— В парке вы были в воскресенье. В субботу вы находились в секторе G. Старая промышленная зона.
Моё сердце забилось быстрее. Я контролировал дыхание. Система не видела меня в G-7. Я использовал слепые зоны. Но система видела, что я был в секторе G — общем районе, куда формально входила и старая зона, и несколько складов, и технические помещения.
— Я ошибся, — сказал я. — Хотел сократить путь. Свернул не туда.
Соболев посмотрел на меня. Его глаза были спокойными. Он умел смотреть так, что ты чувствовал себя прозрачным.
— Андрей Петрович, — сказал он. — Я не служба безопасности. Мне не нужно знать, где вы были. Мне нужно знать, что вы работаете. Проект ТЯ-8 важен для корпорации. Вы нужны нам. Но если у вас есть проблемы — личные, психологические — вы должны сказать. Мы можем помочь.
— У меня нет проблем, — сказал я.
— Хорошо, — сказал Соболев. — Тогда подпишите документы.
Он подвинул планшет. На экране был контракт на переход в проект ТЯ-8. Повышение. Плюс 5 баллов к рейтингу. Доступ к новым лабораториям. Расширенные лимиты.
Я взял планшет. Прочитал контракт. Всё было стандартно. Я подписал.
— Отлично, — сказал Соболев. — С понедельника следующей недели вы начинаете работать в новой группе. А пока завершайте дела по ТЯ-7.
Я встал.
— Андрей Петрович, — сказал Соболев, когда я был у двери. — Я знаю, что вы передали записку жене. Я знаю, что вы были в G-7 не случайно. Я не спрашиваю вас об этом. Я предупреждаю. Система терпит маленькие отклонения. Но у неё есть предел. Не приближайтесь к нему.
Я обернулся. Соболев смотрел на меня. Его лицо было идеальным. Но в глазах я увидел что-то, чего не ожидал. Не угрозу. Не предупреждение. Понимание.
— Я не ваш враг, — сказал он. — Запомните это.
Я вышел.
Весь день я работал. Модель плазмы для ТЯ-7 была почти готова. Я вносил последние правки. Но голова была занята другим. Соболев знал. Он знал о записке. Знал о G-7. И ничего не сделал. Почему?
Я перебирал варианты. Первый: он ждёт, когда я совершу серьёзное нарушение, чтобы нанести удар. Второй: он сам недоволен системой и использует меня как инструмент. Третий: он просто хочет сохранить ценного специалиста и готов закрывать глаза на мелкие нарушения.
Я не знал. Соболев был для меня загадкой. Человек с рейтингом 98,2. Генетически улучшенный. Главный конструктор направления. Он был верхушкой системы. Зачем ему помогать мне?