Максим Козлов – Граница (страница 5)

— Что это? — голос Марины дрогнул.

— Это Бангладеш. Здесь каждый день умирают сотни детей. От голода, от дизентерии, от туберкулеза. Болезни, которые мы лечим за копейки, здесь смертельны. У нашей организации есть возможность развернуть мобильную клинику и спасти тысячу детей. Тысячу. Понимаете? Целую тысячу жизней. Завтра. Мы можем начать завтра же.

— Но? — она уже поняла. Я видел по глазам, что она поняла. Умная женщина. Менеджер по продажам. Умеет читать между строк.

— Но ресурсы ограничены. Мы можем профинансировать либо миссию в Бангладеш, либо лечение вашей дочери. Одно из двух. Выбор за вами.

В палате стало очень тихо. Только капельница капала, да где-то за окном шуршали шины по асфальту. Марина смотрела на экран, потом на спящую дочь, потом снова на экран. На её лице сменялись эмоции — неверие, ужас, гнев, отчаяние. Я ждал.

— Вы серьезно? — наконец выдохнула она. — Это какой-то садистский эксперимент? Вы из телешоу? Скрытая камера?

— Нет. Это реальность. И у вас есть десять секунд, чтобы решить.

Я положил на тумбочку черную коробочку с красной кнопкой. Ту самую. Марина уставилась на неё, как на гремучую змею. Её дыхание участилось. Я видел, как пульсирует жилка на шее.

— Десять секунд? Сейчас? Вы с ума сошли? Я не могу я не знаю это бесчеловечно!

— Время пошло.

Я смотрел на часы. Секундная стрелка дернулась и поползла по циферблату. Марина схватилась за голову руками, запустила пальцы в волосы. Из её горла вырвался звук — не то стон, не то всхлип. Она смотрела на кнопку, на планшет, на дочь. Я видел, как в её голове происходит та же борьба, что и у меня месяц назад. Инстинкт против морали. Плоть против идеи. Конкретный ребенок против абстрактной тысячи.

— Но это же дети, — прошептала она. — Тысяча детей. Как я могу

— Вы можете, — сказал я спокойно. — Вы просто нажимаете. И ваша дочь живет. Или не нажимаете. И живут они. Всё просто.

— Это не просто! Это ад! Вы пришли из ада!

— Возможно. Время идет.

Осталось пять секунд. Четыре. Три. Марина всхлипнула, протянула руку к кнопке. Её палец завис над красной точкой. Я видел, как он дрожит. Она посмотрела на меня. В её глазах была такая мука, что я сам чуть не отвернулся. Но я не отвернулся. Я должен был видеть. Это моя работа.

— Простите меня, — выдохнула она.

И нажала.

Кнопка ушла в корпус с мягким щелчком. Никакой вспышки, никакого звука. Просто щелчок. Просто пластик встретился с пластиком. Марина отдернула руку, как будто обожглась. Закрыла лицо ладонями и заплакала — громко, навзрыд, не сдерживаясь. Плечи тряслись. Алиса заворочалась во сне, но не проснулась. Привыкла спать под шум.

Я убрал коробочку в карман. Сделал пометку в планшете: «Объект — нажатие. Статус — успех». Потом встал.

— Завтра с вами свяжутся, — сказал я. — Билеты, виза, трансфер — всё организуют. Лечение начнется через три дня. Ваша дочь будет жить.

Марина не ответила. Она рыдала, уткнувшись в колени. Я постоял ещё секунду, глядя на неё. Хотел сказать что-то ещё. Что-то, что облегчило бы её боль. Но не было таких слов. Никакие слова не могли стереть того, что она только что сделала. Она убила тысячу детей, чтобы спасти свою дочь. И теперь ей с этим жить. Как и мне жить с моим выбором.

Я вышел в коридор. Прислонился к стене. Меня трясло. Не от холода — от возбуждения, от выброса адреналина. Я ожидал, что буду презирать её за этот выбор. Но не презирал. Я понимал её. Слишком хорошо понимал. Она сделала то, что должен был сделать я. Она спасла своего ребенка. Она оказалась сильнее меня. Или слабее — с какой стороны посмотреть.

Я пошел по коридору к выходу. Возле лифта меня догнала медсестра — та самая, что пила чай.

— Вы к Марине приходили? — спросила она. — Она в порядке? А то кричала вроде

— В порядке, — сказал я. — Просто хорошие новости. Нашлись деньги на лечение.

— Правда? — медсестра просияла. — Ой, как хорошо! Алиска такая девочка хорошая Такая боевая! Всё рисует, даже с капельницей. Говорит, станет художницей, когда вырастет. Значит, вылечат её?

— Вылечат.

Я вошел в лифт. Двери закрылись. Я посмотрел на свое отражение в зеркальной панели. На меня смотрел человек в темном пальто, с серым лицом и красными от недосыпа глазами. Человек, который только что помог одной матери убить тысячу детей. И чувствовал при этом странное облегчение. Потому что впервые за месяц я увидел, как кто-то сделал правильный выбор. Неправильный — для мира. Но правильный — для своего ребенка.

Я понял ещё кое-что в ту минуту. Я начал ненавидеть людей, которые не нажимают. Таких, как я. Мы хуже, чем те, кто жмет. Мы — лицемеры. Мы думаем, что мы хорошие. Что мы сохранили чистые руки. А на самом деле мы просто трусы. Мы позволили своим детям умереть, чтобы гордиться своей моралью. Чтобы смотреть в зеркало и говорить: «Я не такой, как они». А зеркало молчит. Зеркало знает правду.

Вечером я вернулся в свою пустую квартиру. Сел на диван. Закурил. В голове крутилась одна и та же мысль, как заезженная пластинка. Марина нажала. Марина спасла дочь. Марина теперь будет жить с чувством вины, но её дочь будет жить. А мой сын — в земле. Потому что я побоялся испачкать руки. Я выбрал быть святым. И святость моя оказалась хуже любого греха.

Я достал телефон. Нашел номер Наташи. Хотел позвонить, рассказать всё. Про Виктора, про кнопку, про ту ночь. Пусть она знает, что я мог спасти Тимофея и не спас. Пусть она возненавидит меня так же, как я ненавижу себя. Это будет справедливо. Это будет правильно.

Но я не позвонил. Трус.

Я положил телефон на стол и пошел спать. Снился мне Бангладеш. Горы мусора, дым, крики. И тысяча детей, которые смотрят на меня и спрашивают: «Почему ты позволил ей нажать? Почему ты нас не спас?». Я не мог им ответить. Я проснулся в холодном поту в четыре утра и больше не уснул. За окном занимался серый ноябрьский рассвет. Где-то в Азии сейчас умирали дети. А где-то в Израиле Алиса готовилась к перелету. Мир продолжал вращаться, равнодушный ко всему.

Через неделю мне дали новое досье. И я поехал на новую встречу. И ещё через неделю — ещё одну. Я втянулся. Я стал профессионалом. Я научился смотреть в глаза отчаявшимся людям и не отводить взгляд. Я научился чувствовать, кто нажмет, а кто нет, ещё до того, как достану коробочку. У меня появилось чутье. Азарт исследователя, как у Виктора. И это пугало меня больше всего. Я превращался в них. В тех, кто смотрит на чужую боль через стекло. Кто фиксирует результаты и идет дальше.

Но иногда, лежа ночью без сна, я всё ещё видел лицо Тимофея. И слышал его голос: «Папка, а мы ещё поедем на рыбалку?». И тогда я выл в подушку, заглушая звук, чтобы соседи не вызвали полицию. И ненавидел себя. И ненавидел Марину за то, что она оказалась смелее меня. И ждал. Ждал чего-то, что перевернет эту жизнь. Чего-то, что даст ответ на вопрос, который я боялся задать самому себе: кто я теперь? Человек или инструмент? Жертва или палач? Или всё сразу, в одном флаконе? Ответа не было. Была только работа. И коробочка с кнопкой. И бесконечная череда чужих глаз, в которых я видел только свое отражение.

Собачья работа

К концу второго месяца я перестал запоминать лица. Они слились в сплошной поток — матери, отцы, иногда бабушки. Все с одинаковыми кругами под глазами, с одинаковым запахом больницы, с одинаковой надеждой, которая гасла, когда я доставал планшет. Сначала я пытался вести учет в блокноте. Имена, даты, результаты. Но потом бросил. Какой смысл? Цифры и так уходили в базу, в тот самый дата-центр, который Виктор называл «облаком». Облако знало всё. Сколько нажатий, сколько отказов, среднее время принятия решения, корреляции по знакам зодиака — у них даже такая статистика была. Я не шучу. Однажды Виктор обмолвился, что Овны нажимают чаще, чем Рыбы. Я не знал, верить или нет. Но проверять не стал.

Я жил в той же квартире. Заплатил за неё на три месяца вперед из денег, которые мне перечисляли на карту. Сумма была приличная. Организация не жадничала. Видимо, работа агента считалась вредной для психики, и её хорошо компенсировали. Я тратил деньги только на сигареты, дешевый растворимый кофе и иногда — на водку. Водку я покупал в маленьком магазинчике внизу. Продавщица, тучная тетка с начесом, уже знала меня в лицо и молча пробивала бутылку, не задавая вопросов. Один раз она спросила: «Чего грустный такой, милок? Жена ушла?». Я сказал: «Сын умер». Она замолчала и больше не лезла с разговорами. Только иногда подкладывала в пакет шоколадку — бесплатно. От жалости. Я эту шоколадку не ел. Складывал в ящик стола. Там уже лежало штук пять.

В середине ноября выпал снег. Мокрый, тяжелый, он сразу таял на асфальте, превращая город в серое месиво. Я ходил по улицам в старых ботинках, которые промокали. Ноги мерзли, но я не обращал внимания. Физический дискомфорт отвлекал от того, что творилось в голове. А в голове творился бардак. По ночам мне снились дети. Не Тимофей — слава богу, он снился редко. Снились те, кого я убил. Вернее, те, кого убили мои клиенты. Тысячи детей. Они стояли молча и смотрели на меня. Они не кричали, не обвиняли. Просто смотрели. И от этого было в сто раз хуже.

Однажды утром я не выдержал. Позвонил Виктору.

— Мне нужно поговорить, — сказал я.