Максим Козлов – Граница (страница 4)

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Пока не понимаешь.

Он включил планшет. На экране появилась таблица. Имена, даты, статусы. Я увидел свою фамилию. Смирнов А.С. Статус: «Отказ». Дата: та самая ночь. Ниже была графа «Результат». Там стояло: «Объект А — летальный исход. Объекты В — выживаемость 78% на текущий момент». Объект А — это Тимофей. Объекты В — это тысяча детей в Судане. 78 процентов. Значит, около двухсот уже умерли. От дизентерии, от малярии, от истощения. Им дали еду, но не всем еда помогла. Слишком поздно. Я спас не тысячу. Я спас около восьмисот. И то не факт, что они доживут до конца года. Виктор тогда не соврал.

— Ты как? — спросил он, глядя на мою реакцию.

— Нормально, — сказал я. Горло сжало спазмом. — Что значит «Объекты В»?

— Это терминология. Не обращай внимания. Мы работаем с большими данными. Каждый выбор, который делают наши клиенты, это точка на графике. Мы исследуем корреляции. Возраст, пол, профессия, вероисповедание, уровень дохода, наличие других детей. Всё имеет значение. Например, женщины нажимают кнопку в 97 процентах случаев. Это почти абсолют. Мать почти никогда не пожертвует своим ребенком ради абстрактных незнакомцев. Слишком сильна биология.

— А отцы?

— Отцы — около 89 процентов. Тоже много, но есть процент отказов. Ты вошел в эти одиннадцать. Поздравляю.

— Я не хочу поздравлений.

— Я и не поздравляю. Я констатирую факт. Ты уникальный экземпляр, Андрей. Врач. Мужчина. Атеист. Либеральных взглядов. С высоким уровнем эмпатии по тестам. Ты был почти стопроцентным кандидатом на нажатие. А ты не нажал. Почему?

Я молчал. Я сам не знал ответа. Не мог сформулировать. Там, в сквере, за десять секунд, в голове пронеслась целая жизнь. Я думал о клятве Гиппократа, о морали, о том, что я не бог. Но сейчас, сидя в пустой квартире, я понимал другое. Я не нажал не потому что был хорошим. Я не нажал потому, что испугался. Испугался жить с этим грузом. Я выбрал быть чистеньким. Я выбрал комфорт собственной совести вместо жизни сына. Вот что я сделал. И осознание этого жгло меня сильнее любой потери.

— Я не знаю, — сказал я вслух. — Наверное, я просто дурак.

— Ладно, — Виктор выключил планшет. — Это неважно для работы. Важно другое. Ты теперь агент. Твой позывной — Смирный. Очень подходит. Твоя задача — находить кандидатов и проводить с ними беседу по протоколу. Кандидатов ищем мы, аналитический отдел. Тебе дают адрес, имя, обстоятельства. Ты выезжаешь, вступаешь в контакт, предлагаешь выбор. Фиксируешь результат. Всё.

— И много у нас таких агентов?

— Достаточно. По стране — около тридцати. По миру — несколько сотен. Сеть раскинута широко. Мы не единственная организация, которая этим занимается. Есть конкуренты. Есть те, кто работает на государства. Есть частные исследователи. Но мы — самые старые. Мы начали это в середине двадцатого века. С тех пор многое изменилось, но суть осталась та же. Люди не меняются. Меняются только декорации.

— Кто вас финансирует?

— Неважно. Деньги всегда есть у тех, кто умеет их брать. Наша организация некоммерческая. Мы не торгуем оружием и наркотиками. Мы занимаемся чистой наукой. Антропологией выбора. Этика без прикрас. То, о чем философы только пишут, мы проверяем на практике.

— Это аморально.

— Да. И что? — он посмотрел на меня в упор. — Ты пришел сюда добровольно. Ты сам захотел стать частью этого. Не надо теперь читать мне мораль, доктор. Ты свой моральный выбор уже сделал. В ту ночь. И теперь ты здесь. Так что давай без лицемерия.

Я кивнул. Он был прав. Я потерял право на мораль в тот момент, когда позвонил по номеру с визитки.

— Первый выход у тебя через три дня, — сказал Виктор, вставая. — Получишь файл на почту. Изучи. Там будут все данные. И запомни главное правило: ты не уговариваешь. Ты не давишь. Ты просто предоставляешь факты. Выбор всегда за ними. Мы не убийцы, Андрей. Мы просто показываем людям, кто они есть на самом деле.

Он ушел. Дверь захлопнулась, и я снова остался один. Я подошел к окну, посмотрел вниз. Виктор садился в черный седан без номеров. Машина мягко тронулась и исчезла за углом. Я закурил новую сигарету. Пальцы дрожали. Первый выход через три дня. Я стану тем, кого ненавижу. Я буду стоять перед отчаявшимся отцом или матерью и протягивать им черную коробочку с красной кнопкой. И смотреть им в глаза. И видеть в их глазах себя.

Вечером я получил файл. Это было досье. Несколько страниц текста и фотографии. Её звали Марина. Тридцать четыре года. Менеджер по продажам в строительной фирме. В разводе. Дочь Алиса, семь лет. Диагноз: острый лимфобластный лейкоз, рецидив после трансплантации костного мозга. Состояние крайне тяжелое. Прогноз: без экспериментального лечения за рубежом — месяц, максимум два. Стоимость лечения: восемьсот тысяч евро. Неподъемная сумма. Марина продала квартиру, машину, заняла у всех, кого можно. Собрала около ста тысяч. Остальное — пропасть. Фонд помощи отказал, потому что прогноз слишком плохой. Ребенок «неперспективный» с точки зрения эффективности расходования средств. Обычная история. Слишком обычная.

Я смотрел на фотографию девочки. Алиса. Светлые волосы, заплетенные в косички. Улыбается, щербатая — выпал передний зуб. На голове — венок из одуванчиков. Фотография прошлогодняя, до болезни. Сейчас у неё нет волос. И зубы, наверное, уже не выпадают, потому что химия замедляет всё. Она лежит в палате и смотрит в потолок. А её мать сидит рядом и считает дни. Дни, которые можно купить за евро.

Я закрыл файл. Потом открыл снова. Перечитал. Попытался представить себе Марину. Как она спит на раскладушке рядом с койкой дочери. Как она пьет больничный кофе из автомата. Как плачет в туалете, чтобы дочь не слышала. Я знал всё это. Я сам проходил через это месяц назад. Только у меня был Тимофей, а у неё Алиса. И у меня был шанс. Тот самый шанс, от которого я отказался.

Три дня я почти не спал. Я ходил по квартире из угла в угол, курил, смотрел в стену. Пытался придумать, что я ей скажу. Как я смогу смотреть ей в глаза и предлагать это? «Здравствуйте, Марина. У вас есть выбор: ваша дочь или тысяча детей в Бангладеш». Это звучало как бред сумасшедшего. Но я знал, что это не бред. Это реальность. Самая жестокая реальность, которую только можно придумать.

На третий день я поехал в больницу. Это была не та клиника, где лежал Тимофей. Другая. На другом конце города. Детское онкологическое отделение номер семь. Типовое здание советской постройки, облупленный фасад, пандус для колясок. Внутри — всё тот же запах. Хлорка, лекарства, страх. Я шел по коридору, и мне казалось, что я попал в петлю времени. Вот сейчас я поверну за угол и увижу Наташу. И Тимофей выбежит мне навстречу, крича: «Папка, смотри, что мне дали!». Но никто не выбежал. Коридор был пуст, только в конце сидела медсестра и пила чай из пластикового стаканчика.

Я нашел нужную палату. Постучал. Тихий голос сказал: «Войдите». Я вошел. Марина сидела на стуле возле окна. Дочь спала на кровати, опутанная проводами и трубками. Капельница мерно капала, отсчитывая секунды. Марина подняла на меня глаза. У неё были красные веки — то ли от слез, то ли от недосыпа. Под глазами синяки. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Она была красива той бледной, измученной красотой, которая бывает у матерей в детских больницах. Красота на излете.

— Вы кто? — спросила она без враждебности, просто с усталостью. — Ещё один журналист?

— Нет. Я меня зовут Андрей. Я представляю организацию, которая может вам помочь. С лечением Алисы.

Она сразу напряглась. Выпрямилась на стуле, в глазах мелькнула надежда — быстрая, как вспышка молнии. Но тут же погасла. Она уже обжигалась. Таких, как я, к ней приходило много. Мошенники, сектанты, «добрые люди», которые обещали золотые горы, а потом исчезали.

— У меня нет денег, — сказала она сухо. — Я всё продала. Если вам нужна предоплата, можете сразу уходить.

— Мне не нужны деньги. Я пришел предложить вам другое.

Я сел на соседний стул, напротив неё. Чуть наклонился вперед, чтобы говорить тихо. Алиса спала, но я не хотел её разбудить. Я не хотел, чтобы она слышала этот разговор. Семилетние дети не должны слышать такие разговоры.

— Мы можем оплатить полный курс лечения вашей дочери. Клиника в Израиле. Лучшие специалисты. Экспериментальная терапия, которая дает хорошие результаты при рецидивах. Шансы на ремиссию — около шестидесяти процентов. Это хорошие шансы, Марина. Очень хорошие.

Она слушала молча. Губы чуть приоткрылись. Руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Я видел, как побелели костяшки. Она хотела верить. Она отчаянно хотела верить, но боялась. Правильно боялась. Я сам бы боялся на её месте.

— Что вы за это хотите? — спросила она наконец. — Что я должна сделать? Продать почку? Подписать договор на душу?

— Ничего такого. Просто сделать выбор.

Я достал планшет. Тот самый, облупленный. Включил экран. Там был видеоряд. Другая страна, другие дети. На этот раз — Бангладеш. Трущобы Дакки. Дети на свалках, роющиеся в мусоре в поисках еды. Тонкие, грязные, в лохмотьях. У некоторых — язвы на коже, следы тяжелых инфекций. Они смотрели в камеру с тем же выражением, что и дети в Судане. Выражением обреченности. Они не ждали помощи. Они просто жили — если это можно назвать жизнью.