Максим Канев – Северный ветер: Исповедь. Когда закон тайги сильнее приказа (страница 5)

Через два часа неспешного, но упорного хода по глубокой тайге они вышли на знакомый ручей, ныне подернутый по краям тонким, как стекло, льдом, сквозь который угадывалось темное, стремительное течение. Воздух здесь был особенным – густой, насыщенный запахами хвои, влажного камня и сладковатой, терпкой гнили опавшей листвы, будто сама земля дышала вековым покоем.

– Здесь, – коротко бросил Митрей, останавливаясь у старой, могучей ели, в основании которой чернело дупло, словно вход в подземное царство. Он сбросил свой кошель с плеча, и тот мягко упал на мох. – Начинай. Ищи тропу. Глазами, чутьем. Я молчу.

Это был не просто приказ. Это был ключ, передаваемый из рук в руки. Юрка, отложив в сторону свой кошель и прислонив к дереву пищаль, принялся обследовать землю с сосредоточенностью хирурга. Его взгляд, наученный отцом за долгие годы, уже не скользил по поверхности, а впивался в лесной ковер, выхватывая из хаоса следов и примет нужные детали. Он опустился на корточки, сдувая с валежинки легкий иней. Вот царапины на коре молодой сосенки, свежие, с чуть загнутыми клочьями светлой коры – потёрся зверь, оставляя свой запах. Вот крошечные, похожие на кошачьи, но более вытянутые и собранные следы, четко отпечатавшиеся на сыром грунте у воды. Они мелкой, уверенной цепочкой уходили под нависший бурелом, в темноту.

Юрка поднял голову, его глаза блеснули не триумфом, а спокойной уверенностью ученика, нашедшего верный ответ.

– Здесь ходил, – сказал он, уже не сомневаясь, и провел рукой над цепочкой отпечатков, будто проводя невидимую линию. – Недавно, с ночи. К ручью спустился, попил, видишь, тут лапки на мху развернулись… – Он ткнул пальцем в небольшое нарушение в рисунке следов. – …и обратно ушел. Прямо вон, под тот валежник, там у него, гляжу, ход есть.

Он умолк, вопросительно глянув на отца. В его словах и жестах не было юношеской бравады – была точность, подкрепленная наблюдением. Он не просто увидел следы; он прочитал по ним небольшой, но важный отрывок из жизни лесного обитателя.

Митрей молча кивнул, и в этом скупом кивке была целая доля одобрения, ценнее любой похвалы.

– Значит, тут и ставить будем. Кулёмку. Капкан – шумно, железом воняет, зверь чует за версту, да и только калечит, портит шкурку. А нам шкурка целая нужна.

Он скинул с плеч свой берестяной кошель, и будто преобразился. Из усталого путника он в мгновение ока превратился в ремесленника, чьи руки помнят каждое движение. Он начал действовать с молчаливой, отточенной быстротой, без суеты, но и без промедления. Каждый предмет извлекался на свет точно в свой черед: тяжелое, грубо отесанное полено-плаха, гибкие, подготовленные полосы лыка, заостренные колья, деревянный сторожок с зарубкой. Юрка, затаив дыхание, наблюдал, боясь пропустить малейшую деталь. Он видел, как сосредоточенно сжались губы отца, как его пальцы, грубые и сильные, работали с ювелирной точностью, затягивая узлы и проверяя ход механизма.

– Смотри и запоминай, – говорил Митрей, его голос был ровным и деловым, будто он вел урок в самой важной школе на свете. – Кулёмка – она не просто давилка, что дубасит зверя походя. Она ловушка. Хитрая. Зверь сам в нее идет, сам свою погибель находит, потому что любопытен да жаден. Весь секрет – в насторожке.

Он взял деревянный сторожок, тщательно обточенный, и показал Юрке.

– Видишь зарубку? Это – сердце кулёмки. Чуть тронешь – и плаха падает. А чтобы тронул… – Митрей достал из мешочка маленький, заветренный кусочек соленой рыбы, разломал его и аккуратно привязал к кончику насторожки. – Это – приманка. Не сила, а хитрость. Соболь потянется за дармовой едой, зацепит зубами сторожок… и тут его накроет. Чисто, быстро, шкурка цела.

Он закончил возиться с механизмом и отполз чуть в сторону, давая Юрке рассмотреть готовую конструкцию, искусно замаскированную под обычный бурелом. Кулёмка стояла над тропой, готовая в любую секунду обрушить свою тяжесть.

– Вот и вся наука, – Митрей вытер ладони о портки. – Силу лесной тяжести против звериной жадности ставим. И выигрываем. Запомни: хороший охотник не тот, кто много стреляет, а тот, кто умеет ждать и думать, как зверь.

Они поставили три таких кулёмки вдоль звериной тропы, каждую тщательно маскируя под естественный беспорядок леса. Митрей, как художник, наносил последние штрихи: присыпал свежие срезы землей, укладывал вокруг свежего хвороста, вплетал в конструкцию клочья серого лишайника и упругого лесного мха, пока ловушка не превратилась в неотъемлемую часть бурелома. Воздух вокруг плотно пах смолой, сочной свежей древесиной и холодным, чуть маслянистым запахом металла – единственным следом человеческого вторжения. Работа была тихой, почти ритуальной, где каждый жест был выверен и осмыслен. Никаких лишних слов, лишь скупые указания и тихий скрежет стали. И лес вокруг, казалось, притих, затаив дыхание и наблюдая за этим безмолвным поединком хитрости.

Потом перешли к капканам. Их Митрей ставил неохотно, с явной брезгливостью мастера к грубому инструменту, лишь в двух местах, где звериная тропа выныривала на открытые каменистые участки и не было возможности вкопать и замаскировать тяжелую кулёмку.

– Железо – это грубо, – ворчал он, доставая из мешка тугие, зубчатые челюсти капканов и аккуратно надевая толстые рукавицы, чтобы ни единой капли человеческого пота, ни частички запаха не перешло на холодную сталь. – Оно кричит о себе. Зверь чует его за три версты, чует страх и смерть. Его надо долго вываривать в еловой смоле, потом вымаривать в дыму, потом вымарать в земле, пока от него пахнуть не будет одним лесом… А иначе – зря время тратить.

Он опустился на колени, тщательно расчищая площадку на камнях. Движения его были осторожными, точными. Он не просто ставил капкан, а встраивал его в ландшафт, подкладывая под пружины плоские камешки, чтобы не было звона, припорашивая механизм мелкой ледяной крошкой и пылью. Казалось, он не ловушку ставит, а хоронит ее, стараясь, чтобы сама земля забыла о ней. И снова наступила та же напряженная тишина, будто даже ветер в соснах замер, не одобряя этого железного, бездушного промысла. Юрка, завороженный, смотрел, как отец, присев на корточки, крепит тяжелую, холодную цепь капкана к основанию гибкого, но прочного молодого деревца-потаска9. Ветви саженца дрожали, словно от предчувствия.

– А зачем дерево? – тихо спросил он, боясь нарушить сосредоточенность отца.

Митя туже затянул сыромятный ремень, скрепляющий цепь со стволом, и не поднимая головы, пояснил:

– Чтобы не уволок. Железо железом, а сила у зверя, особенно раненого, отчаянная. Схватит его капкан, а он рванется с места. Дерево это – пружинит, гнется, сопротивление оказывает. Зверь борется не с мертвым железом, а с живой упругостью. От таких дерганий он устает быстрее, силы теряет. Не сорвется с потаска и не убежит умирать в самую глухую чащу или в нору, где пропадет для нас зря. Шкурка сгинет, и зверь напрасно мучиться будет.

Последним делом, уже на обратном пути, Митрей остановился у старого, подгнившего пня и показал ему «пасть» – нехитрую ловушку попроще, рассчитанную на мелкого, юркого зверя, вроде горностая или колонка. Это была просто выдолбленная изнутри деревянная колода, накрытая тяжелой плахой, которая захлопывалась, стоило только зверьку потянуть за приманку, подвешенную внутри на тонком сторожке.

Он выпрямился, с силой потирая затекшую поясницу, и обвел взглядом затихшую вокруг чащу. Заходящее солнце пробивалось сквозь ветви длинными, косыми лучами, окрашивая снег в розоватые тона.

– Всё, – произнес он, и в этом слове был и итог долгого дня, и начало нового этапа. – Теперь наша работа – ждать. Не торопить, не суетиться. Проверять раз в неделю. Не чаще – свою тропу натопчешь, зверя спугнешь. – Он повернулся к Юрке, и взгляд его стал твердым и тяжелым. – Помни все места. Каждую кулёмку, каждый капкан. Это теперь твои угодья. Твоя забота и твоя ответственность. Не пропади зря.

Лес вокруг, казалось, притих, наблюдая за действиями людей с безмолвным, древним равнодушием. Только где-то в вышине, невидимый за кронами, дятел отстукивал свою немудреную, бесконечную дробь, да легкий ветерок шелестел в вершинах столетних сосен, словно перешептываясь о непрошеных гостях. Вся жизнь будто ушла вглубь, затаилась, и в этой звенящей тишине, нарушаемой лишь скрипом снега под ногами да собственными сдержанными движениями, каждое их действие приобретало особую, почти сакральную значимость.

Пока Юрка заканчивал рассма последний капкан, так же немного укладывая хворост с тщательностью художника, Митрей, присев на корточки, достал из своего берестяного кошеля нечто неожиданное – туго свернутую, истрёпанную по краям пачку газетной бумаги. Это были остатки какой-то районной «Правды», привезенной когда-то Семеном-плотником и служившей в избе то подтопкой, то оберточной бумагой. Верхний лист был достаточно свежего выпуска – 18 августа 34-го года. А сейчас октябрь. Жирный шрифт заголовков, слабо различимый на промозглой бумаге, кричал о каких-то далеких, не имеющих к тайге никакого отношения стройках и рекордах. Митя не глядя, аккуратно разорвал лист на несколько ровных частей. Шелест бумаги прозвучал в лесу неестественно громко, почти кощунственно.