Максим Канев – Северный ветер: Исповедь. Когда закон тайги сильнее приказа (страница 6)

– Для чего? – не удержался Юрка, прекращая тщательный осмотр.

– Руки вытереть, – не глядя на сына, ответил Митрей. – И капкан протри. После зарядки. Человеческий дух от них отбить надо.

Он протянул Юрке несколько листков. Тот взял их. Бумага была шершавой, холодной и на удивление хрупкой здесь, в сыром лесу. В этих клочках, испещренных словами о новой жизни, была заключена странная ирония: сейчас они служили одной цели – помочь перехитрить зверя в древнем, как сам мир, промысле, о котором газетные строки не знали ровно ничего. Митрей поднес смятый листок к лицу, и на секунду его глаза скользнули по уцелевшему заголовку. Ни тени интереса в них не мелькнуло. Для него это была не весть с большого берега, а просто материал. Такая же часть промысловой магии, как лыко или еловая смола.

Он не стал говорить вслух о главном, о той тихой, но настойчивой тревоге, что гнездилась под ребрами. О том, что с каждым годом в тайге, этой их исконной вотчине, становилось все больше чужих – не охотников, не промысловиков, понимающих язык леса, а «учетчиков», «геологов», людей в чуждых кожанках, с непонятными бумажками и заданиями. Они не ставили ловушек, не знали повадок зверя, но пугали его своим громким говором, чуждым запахом дешевого табака «Беломорканал» и яркими всполохами папирос в ночи. Они же, эти чужаки, могли запросто и капкан снять, объявив добытую личным трудом пушнину «госзаказом», который они, мол, сами и выполняют, сидя в конторах. И потому газета, подложенная под приманку, была не только маскировкой от зверя, но и маленькой, наивной, почти детской попыткой обмануть новое, непонятное время, придать их древнему промыслу «правильный», советский вид. Словно говоря невидимым соглядатаям: «Мы тут не просто так, мы с вами, мы по-вашему, по-государственному». Эта мысль была горькой, как полынь, но практичной, как все, что делал Митрей. Лес учил не только терпению, но и хитрости, а новая опасность приходила не только с четырьмя лапами, но и с двумя, одетыми в кожаную куртку.

Он глубоко вздохнул, и этот вздох был густым, как смола, пропитанный всей тяжестью этих невеселых дум.

– Ладно, пошли, – Митрей с небольшим усилием поднялся, отряхивая с заскорузлых портков налипшую хвою и мелкие щепки. Его движения были усталыми, но собранными. – До темноты надо к дому поспеть. Матери покоя не будет. Через неделю проверим. К тому времени, гляди, и соболь нашу «прессу» оценит.

Тем временем в деревеньке, отрезанной от мужской охотничьей тишины, день тёк своим неспешным, основательным чередом. Ольпа, проводив мужчин в предрассветных сумерках и прочитав над их уходящими спинами краткую, как вздох, молитву, взялась за большую стирку. Это был свой, женский промысел, такой же тяжелый и необходимый. Во дворе, невзирая на колючий холод, уже стоял почерневший чан, где тлели угли, пересыпанные горячей золой, от которой шел едкий, щелоковой дух, разъедающий нос и горло. Она, засучив рукава до локтей, терла о ребристую доску грубые холстины, а ее покрасневшие, распаренные руки двигались в такт давно заведенному ритму. Пар от мокрой ткани густыми клубами валил на морозный воздух, оседая на ее платке и ресницах инеем.

Петр, оставшись в избе за старшего, чувствовал груз этой ответственности. Он не бегал по двору, а неспешно и основательно возился с хозяйством – колол плахи на щепу, мерно взмахивая тяжелым колуном, а потом принялся чинить пошатнувшийся за зиму плетень. Его движения, в отличие от порывистых ухваток Юрки, были неторопливыми и продуманными; он не делал лишних шагов, экономя силы, как учат в тайге.

Со всех концов деревни доносились звуки, сливавшиеся в общую симфонию труда. Из соседней избы – ритмичный, пристукивающий звук: это Агафья, женщина с руками, сильными, как у мужчины, била вальком по мокрому, разостланному на плахах полотну, выбивая из него последнюю грязь и придавая ему нужную плотность. Где-то дальше скрипели ворота, слышалось мычание коровы, выгоняемой на водопой, да звонкий девичий смех доносился из-за забора.

Позже, когда белье уже висело на веревках во дворе, застывая на морозе причудливыми ледяными бахромами, Ольпа, отогрев у печи застывшие пальцы, зашла к Агафье, что жила через два двора. Повод был простой – поделиться щепоткой серой, крупной соли, которую удалось выменять в прошлую ярмарку на связку сушеных грибов, и узнать новости, что гуляли по деревне плотнее, чем зимний туман по Ижме. Они сидели не в горнице, а в прохладных, но чистых сенях, на грубо сколоченной лавке. Их тихий, неторопливый разговор, прерываемый лишь равномерным постукиванием валька из горницы, был полон своих, глубоко женских забот и мудрости, передаваемой из поколения в поколение. Они говорили о том, как лучше уберечь от моли намытую и чесаную шерсть, перекладывая ее ветками полыни; как вывести трудное пятно дегтя со светлой посконной рубахи с помощью золы и горячего молока; о том, что пора бы уже заготавливать зимнюю черемуху, пока морозы не сковали ягоды в камень. Из горницы вышла Люба, неслышно ступая босыми ногами по половицам. Она, краснея до корней своих прекрасных русых волос, подала Ольпе глиняную чашку с горячим, дымящимся взваром из лесных трав, от которого пахло мятой, зверобоем и сладковатой иван-да-марьей.

– Спасибо вам, Ольпа Борисовна, за птицу, – прошептала она, глядя в пол. – Братья обрадовались. Очень выручили.

Голос ее был тихим, но в нем слышалась искренняя, горячая благодарность. Ольпа, взглянув на ее опущенные ресницы и скромный, но опрятный вид, мягко улыбнулась.

– Пустое, милая, не стоит и благодарностей, – отмахнулась она, беря чашку и чувствуя, как тепло разливается по застывшим ладоням. – Всем миром живем. Она сделала небольшой глоток ароматного взвара и добавила уже совсем тихо, почти по-матерински:

– А ты не робей. Заходи к нам, когда Юра дома будет. Он, хоть и горяч, а парень правильный, с сердцем. Ему твоего спокойствия не хватает.

Люба лишь кивнула, еще больше зардевшись, и быстро скрылась обратно в горницу, а в воздухе повисло невысказанное понимание, тонкое, как первая наледь на ручье.

Тем же вечером, словно в противовес дневной тишине тайги, в ижемском доме культуры было шумно и ярко. По случаю окончания сенокоса или в честь какого-то незначительного советского праздника – уже и не разберешь – устраивали вечеринку. Сперва показывали самодеятельный спектакль, а после него – долгожданные танцы под заезженную патефонную пластинку. Новенький, пахнущий еще свежей краской и смолой сруб, гордо именуемый Домом культуры, был набит битком. Воздух стоял густой, спертый, пропахший махоркой, дешевым одеколоном «Шипр» и паром от сырых ботинок, сложенных у входа. Стены украшали кумачовые транспаранты с лозунгами: «Даешь пятилетку в четыре года!» и «Колхоз – путь к новой жизни!». Но глаза молодежи скользили по ним равнодушно, выискивая в пестрой толпе знакомые и милые сердцу лица.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.