Максим Кабир – Рассказы 18. Маска страха (страница 17)
Полина трясется:
– Л-ладно.
– Все нормально? Ты как-то странно говоришь.
– Гуляю. Замерзла.
– Мне приехать и забрать тебя? – Едва различимое волнение.
– Не надо. Я уже почти дома.
Он скупо прощается.
Вера притормаживает у подъезда и спрашивает:
– Ты чего, обиделась, что ли?
Полина молча выбирается из машины. Руки и ноги не слушаются, пронзенные иглами насквозь – значит, оттаивают. Дверца захлопывается с грохотом, и жигули обиженно скрипят. Машина ведь ни в чем не виновата.
Вера остается в машине.
Подъезд. Черные почтовые ящики. Слабо мерцает панель на двери.
Дома Ирискин бросается к Полине и ластится, лезет на шею, обнимает мохнатыми лапами. Коготки впиваются в кожу, оставляют глубокие царапины. Может, и не бывает так, когда хорошо – но во всем?..
Полина ставит чайник на кухне, закутывается в махровый халат и прижимает Ирискина к груди.
А потом идет пылесосить квартиру.
Посреди ночи Полину будит судорожный страх. Боль течет вместе с кровью от шеи вниз.
Началось.
Как только кажется, что все нормально – зеваешь на работе, тащишь зеленые пакеты из супермаркета, отмываешь желтоватую ванну – болезнь сразу напоминает о себе. Никаких волнений тем вечером не было, разве что Женя остался в ночную, впервые в жизни, и кто знает, где он на самом деле…
Все это проносится в голове за секунду. Боль слабая, будто нажали на лиловый синяк, и он заныл по привычке. Скоро все изменится – крик и нестерпимая пытка, а пока есть безвольные руки и густая кровь, пропитывающая хлопковые простыни.
Полине хочется вспоминать. Думать о чем угодно, отгонять мысли о боли и кровоточащем мясе. Ей малодушно кажется, что все пройдет само.
Не пройдет.
Если Женя и правда на работе, то он не успеет приехать. Вера живет в соседнем подъезде, она примчится за пару минут. А еще у Веры мама тоже ночами рассыпалась на куски, а это значит, что Вера точно справится с этой бедой.
И Полина, отозвавшись на пульсацию импланта, отправляет Вере вызов. И еще один. И еще.
Они говорили об этом. Даже заполнили специальную электронную форму, и Вера добровольно стала Полининым «контактом для помощи». Сейчас в Вериной квартире надрывается мобильник, вибрирует и стонет в такт импланту, который не может не разбудить…
Боль проступает, как вода в отпечатке на ноздреватом снегу.
Дышать. Смотреть в низкий потолок. Отвлекаться.
Веры все еще нет. Каждый шорох за дверями – маленькая надежда. Каждый импульс в мозгу, панический крик, что у Полины нет тела – забытье.
Горячо. Кровь жжет в голове.
И Полина понимает, что помощь не придет.
…Она медленно возвращается в реальность, и мир проступает ошметками: мутноватый свет, мечущиеся по квартире незнакомые люди, а еще есть голоса, что парят под потолком фантомной болью. Полина слабо шевелится и понимает, что руки и ноги снова на месте. Прибить бы их скобами, чтобы не отваливались – может, и жить станет легче.
– Очнулась, – бесстрастно говорит молодой человек, низко склоняясь к Полине.
– Реагирует? – спрашивает полная женщина в бледно-голубой маске, спущенной на подбородок.
– Да, – пересохшими губами шепчет Полина. – Пить…
Ее поят, проверяют небольшую капельницу. Обезболивающее, кровоостанавливающее, физраствор. Полина едва помнит, как кричала и извивалась, когда в голове не было ничего, кроме боли, и даже любимая мантра «если перетерпеть, то и это пройдет» казалась лишь издевкой.
Кажется, ее держали в четыре руки, пока она орала, полумертвая, медики ведь едва успели приехать… Воспоминания смазанные, будто ненастоящие.
Не ее воспоминания. Не Полинины.
В это так легко поверить.
Медики торопливо заполняют документацию в планшетах. Усталые лица, никакой дрожи в руках. Эти люди привыкли к остывающему мясу, хлещущей крови и горловым крикам.
Обруч давит на виски, и Полина не двигается, наслаждаясь этим чувством. Оно едва проступает под накатывающей болью, но ощущать хоть что-то – уже немыслимая роскошь.
Становится чуть легче. И еще немного.
Кого-то рвет в туалете. Молодой человек заполняет бумаги, меряет давление, надевает на палец пульсоксиметр. Женщина возится с планшетом:
– Кровь плохая. Тромбоциты поставим?
– Завтра медсестра поставит. На вызовах три бригады, некогда вошкаться.
– Ладно. – Женщина трет глаза. Окровавленные перчатки лежат на столе. – Вы меня слышите?
Это уже к Полине. Та слабо выдыхает.
– Как себя чувствуете? Болит меньше?
– Да…
– Хорошо. Утром к вам приедут из больницы, не первый же приступ, так? Так. Ваша подруга за вами присмотрит. А мы поехали.
Подруга?..
Сознание угасает. Боль, разливающаяся внутри, порой накрывает с головой, и хочется заорать, но если перетерпеть несколько секунд, то можно выдержать. Скрипят зубы.
Входная дверь хлопает. Почему свет все еще горит?..
Из ванной выходит Вера, вытирает лицо махровым полотенцем. Губы распухли, глаза налились кровью. Полине все равно. Она вывернута наизнанку, и единственное, чего ей хочется, – уснуть и проспать пару недель, пока ее тело не перестанет напоминать свиную отбивную.
– Поля… – тихонько говорит Вера и выключает свет.
Присаживается на тумбочку у кровати, рукой сдвинув тюбики с кремами и масками. Горбится, дрожит.
– Иди домой, – просит Полина.
– Я просто не успела! Долго не могла встать, потом собраться… Когда прибежала, они уже делали укол. Боже, столько крови… – Вера шепчет как в лихорадке. Ее глаза воспаленно блестят в полутьме.
– Я бы… умерла.
– Да. Да, ты бы уже умерла, если бы не врачи. Я очень долго… Я вообще не собрала бы тебя… по частям. Они ведь взяли твою руку… как будто она…
– А как же… мама?
Вера молчит. Сбивчиво дышит, будто вот-вот сорвется с места и побежит в ванную. Полина пытается пошевелить пальцами, почувствовать мокрую от крови простыню. Не выходит.
Тишина. Хриплое дыхание.
– Я соврала, – говорит Вера. Истеричный хохоток. – Никого я не выхаживала. Я просто… всегда хотела узнать, как это. Неужели человек и правда разваливается… на куски?
– Узнала? – Если бы Полинин голос мог вытолкать ее за дверь, он давно бы уже сделал это.
– Да. Но я не думала, что столько… крови. Руки, ноги…
– А теперь иди.