Максим Кабир – Рассказы 18. Маска страха (страница 15)
– А чему я должен верить? Твоей сказке? Выдумке, которую ты решила сочинить про моего друга, чтобы я меньше с ним общался? Чтобы вовремя приходил домой, больше с тобой сидел, да? Как верный пес.
Полина молчит. Чувствует, как горят щеки.
– Леха нормальный. Что бы ты там ни нафантазировала, он ничего бы не сделал. Значит, ты просто выгнала его, а теперь боишься, что он расскажет.
Полина молчит. Женя смотрит исподлобья:
– Ну?
– Что «ну»? Ты уже все для себя решил.
Она выбрасывает макароны в мусорное ведро и берется за грязную посуду. Шипит кипяток. Тяжело дышит за спиной Женя.
Он уходит из дома. Полина пылесосит, несмотря на глубокую ночь, а соседи стучат по батарее. Надо же, импланты в головах, электронные табло на двери, а с шумом борются как раньше, по старинке… Да налоговая все еще присылает бумажные письма.
Через несколько дней у Полины впервые случается приступ. И она не знает почему: то ли из-за Лехи, то ли из-за равнодушия. Женя возвращается с работы, говорит о покупках и надвигающемся ремонте.
И Полина тоже делает вид, что ничего не случилось.
Но тело знает обо всем лучше нее самой.
– Куда мы едем? – спрашивает Полина, кутаясь в широкую куртку. В белой степи то и дело проступают костлявые деревца и занесенные домишки.
– Увидишь. – Вера подкручивает старенькую магнитолу и поет. Мощно поет, орет даже, не щадя чужих ушей. Голоса у нее нет, фальшивые ноты повисают в воздухе, словно камни, и грозят повалиться вниз, вдавить Полину в кресло.
Вере все равно. Она поет.
Желтые жигули, чихая и взбрыкивая, несутся по заснеженной трассе. Яркое солнце ослепляет, и Полина ладонью прикрывает глаза. Вере, кажется, и это нипочем: она умудряется вести машину, пить обжигающий кофе и печатать сообщения, поглядывая на дорогу из-под желтоватых стекол.
– Может, не стоит так лететь? – спрашивает Полина. – Переметы там, сугробы…
– Боишься? – с издевкой спрашивает Вера, и Полина умолкает.
Время течет, неумолимое, и с каждым днем становится все легче. Шрамы затянулись, вспучились на коже светлыми рубцами – Полина помнит, как снимала бинты, отмокая в теплой ванне, как сдирала намертво прилипшие волоски, как мыльной пеной споласкивала присохшую кровь…
Вера выкручивает громкость на всю и орет с такой силой, будто хочет перекричать мрачные мысли. Она единственная, кто не глядит на Полину с сочувствием. Единственная, кто видит в ней не только болезнь.
– Ты чего опять не на работе? – спрашивает Полина. Вера отмахивается:
– Так уволили же.
– Уволили? Почему?
– Да потому что уроды. Давно уже. И хрен с ними.
– Ты не рассказывала…
– А ты и не спрашивала.
– И что теперь? Куда будешь устраиваться?
– Не знаю пока. Возьму время на моральный отдых, расслаблюсь. Как жрать станет нечего – снова пойду работу искать. Мне не впервой.
Полина, еще ни разу не увольнявшаяся с работы, не продумав пути отступления, пристально смотрит в Верино лицо.
Жигули катят по дороге. Кажется, что весь мир – сплошное поле, и только где-то там, на самой кромке горизонта, вырастают чадящие заводы и безликие девятиэтажки. Мимо проползает машинка – старик в ней сидит, вцепившись в руль двумя руками. Вера кривит губы и прибавляет газу.
– Разобьемся, – снова не выдерживает Полина.
– И что, плестись теперь?
– Ну хотя бы не лететь так.
– Будешь бубнить – еще быстрее поеду.
И Полина знает, что та вправду поедет. Порой она хватала не оклемавшуюся еще Полину и тащила ее в прокуренные узкие комнаты, к незнакомцам с мутными глазами. Порой приводила в краеведческий музей и зевала, разглядывая зеленоватые черепки. Порой водила по дворам, обещая показать что-то невероятное, а потом разочарованно бубнила, что все напутала.
Вера сумасшедшая, и Полине нравится ее бесшабашность.
– Взлетаем! – рявкает Вера и изо всех сил выкручивает руль влево.
Полине кажется, что все – они сейчас врежутся в снег, их души вылетят из мертвых тел и разбредутся по миру, закручивая вокруг вьюги и туманы. Но нет – Вера каким-то чудом разглядела занесенный съезд и на полной скорости влетела в него на желтых жигулях.
Машина ревет, закапываясь в сугробы, но все-таки прорывается и едет дальше, с трудом прокладывая колею по глубокому снегу. Вера, раскрасневшаяся и с растрепанными кудрями, подпрыгивает на сиденье.
– Угробишь нас, – бурчит Полина, чувствуя, как перехватывает дыхание. Незнакомое чувство, сильное.
– Усугроблю! – орет Вера и хохочет.
Сумасшедшая, ну.
– Это ведь дорога к карьеру, да? – отдышавшись, уточняет Полина. По правую руку грибницами вырастают огороды – законсервированные на зиму, пустые и черные домики, словно навечно покинутые людьми.
Вера молчит. Жигули визжат, будто готовятся вот-вот издохнуть прямо посреди безлюдного поля.
Если бы Полина не пристегнула себя ремнем безопасности, то сейчас летала бы по всему салону – Вера видит одну ей знакомую дорогу и мчится напрямик, через низенькие кусты и булыжники, торчащие из белой пелены. Когда Полина только втыкала ремень в заедающий замок, Вера фыркнула:
– Пристегиваться – водителя не уважать.
– Простите уж. Переживешь.
Она не рассказывала, почему всегда пристегивается. Ремень крепко прижимает к сиденью, напоминая объятия – давит на грудину, окружает спокойствием. Полина и к кровати бы себя пристегивала ремнем, будь такая возможность.
– Это точно карьер, – говорит она, когда впереди показываются скалы, круто уходящие вниз.
– Догадалась, возьми с полки пирожок.
Но, кажется, Веру ничего не смущает. Приехали ведь.
Карьер заброшенный: когда-то там добывали железоникелевую руду (Полинин дедушка был металлургом, и поэтому она знает наверняка), но потом докопали до подземных вод, и родники в один миг хлынули наружу. По легендам, спастись никто не успел – ни машины, ни люди. Где-то там, в черном озере, до сих пор спят экскаваторы, самосвалы и бульдозеры.
Там же до сих пор парят в толще воды и мертвые люди. Но только если верить в городские сказки…
– Держись, – предупреждает Вера, и мотор ревет через силу, будто умоляет одуматься.
Полина вцепляется в дверную ручку.
– Не вздумай! – кричит она, но поздно.
Желтая машина карабкается по едва ли не отвесному склону, намереваясь выбраться на вершину. Полина визжит на пару с жигулями, хватается руками за все подряд, щурится, но…
Но не может оторваться.
Они ползут вверх – жигули, кажется, вот-вот заглохнут, а в ушах все гудит от горячей крови. Вера грудью вжимается в руль. На вершине их ждет небольшая площадка, а дальше – только морозная бездна, красно-коричневые скалы и толстый лед, под которым…
Полина кричит почти на ультразвуке, а жигули переваливают через край и, радостно взревев, мчатся вперед. Вера бьет по тормозам, но машину несет, разворачивает, колеса буксуют, в воздухе бело от снежной пыли…
Но машина все-таки останавливается, совсем чуть-чуть не долетев до края.
Полина распахивает дверь и вываливается в снег. Ее долго рвет едва переваренным обедом, во рту поселяется кислый привкус. Торжествующая Вера присаживается рядом, но ничего не говорит.
Полина жадно пьет ледяной воздух.
– Ненормальная… – шепчет она липкими губами.
– А ты у нас, значит, нормальная? – И Верины глаза вспыхивают усмешкой. – Вставай.
Она помогает Полине подняться, заботливо стряхивает снег с ее джинсов. Приносит из багажника бутылку вина, которая чудом не разбилась во время бешеных гонок, и… ящик багровых гранатов. Они так странно выглядят здесь, среди белизны и крутых скал, что Полина часто моргает, пытаясь прийти в себя. И правда, гранаты – побитые, со съежившимися боками и влажными красными пятнами, но гранаты…