Максим Кабир – Рассказы 18. Маска страха (страница 13)
– Пошел вон отсюда!
Полина дремлет – она слышит, как Женя осторожно приподнимает ее тело и выдергивает простыню, пропитанную кровью, а затем снова устраивает жену на клеенке. Та холодная и скользкая, но приятная – снова чувствовать хоть что-то, знать, что у тебя есть руки и ноги, есть настоящее тело…
Женя меняет простыни, подушки и пододеяльник. Придирчиво осматривает стеганое одеяло и уносит его в ванную, запускает стиралку – если кровь не отмыть сразу, то она схватится коричневой коркой, и постельное белье отправится на помойку.
Полина подушечками пальцев гладит новую простыню – плотная, с черно-красными цветами, на которых не так заметны алые пятна. Полина купила эту простыню сразу после первого приступа, едва выйдя из больницы, где врачиха безжалостно рубанула:
– Готовьтесь. Теперь это хроническая болезнь.
Женя укладывается рядом, но на самый край, будто боится потревожить склеенное тело, будто Полина – это папье-маше, которое убирают на шкаф, чтобы не сломалось. Полина молчит и почти физически чувствует, как легкие напитывают кровь кислородом. Ее тело, пережившее катастрофу, медленно приходит в себя. Она до сих пор не понимает, как можно жить, с десяток минут заключенной в одну лишь голову, – ни дыхания, ни сердцебиения. Полина разговаривает, зовет на помощь. Видит сворачивающуюся кровь, чувствует, как ноют все органы в теле, нехотя возвращаясь к жизни.
Но из-за этого Женя лежит так далеко, будто в другой квартире. Конечно, наверняка жутко спать рядом с этим франкенштейном, в которого снова превратилась его жена.
Но Полина не хочет об этом думать. Проваливается в глубокий сон.
Утром Женя собирается на работу, развешивает влажное белье на батарее, накладывает холодный обед в пластиковый контейнер. Полина крепко спит, не слыша, как Женя, проснувшийся до будильника, чутко прислушивается к ее дыханию, будто боится, что за ночь она все-таки умерла.
Женя уходит из квартиры. Изуродованная Полина спит.
Все как обычно.
– Капельница закончилась, – предупреждает Полина, косясь на прозрачный пакет. Знает ведь, что воздух в ее вены ну никак не попадет, но застарелый страх все равно сильнее разума.
Медсестра, сонная женщина с синевой под глазами (то ли дешевая тушь размазалась, то ли усталость проступила синяками), вытаскивает иглу из вены и неторопливо сматывает длинный шнур. Полина пальцами прижимает спиртовую салфетку к ранке.
– Завтра – последний день, – бурчит медсестра. Она смотрит на Полину, но как будто бы сквозь нее: у медсестры в глазах адреса, телефоны и крошечные прозрачные бутылки. Время сейчас неспокойное, работы у медсестры становится все больше и больше.
– Спасибо, – говорит Полина. – Только вы меня и вытаскиваете.
Медсестра удивленно моргает, будто только что заметила в комнате еще одного человека. Кивает, собирая сумку. Уходит, не проронив ни слова.
Хлопает дверь. Полине хочется свернуться калачиком, обнять себя руками и уснуть, забыв обо всем: о Жене, который буквально переехал на работу, о капельницах, о горящих шрамах, о… Да сколько же можно спать?! Даже сонливость уже прошла, и тело становится сильнее с каждым днем.
А поэтому можно вытянуть руку и аккуратно расставить на тумбочке косметику и крема – они валяются вразнобой, словно поверженные солдаты. Полина бы лучше оттерла ванную металлический губкой или пропылесосила толстый ковер, но это слишком тяжело.
Всеми домашними делами занимается Женя, когда поздним вечером возвращается в неуютную квартиру: готовит водянистый суп с сырой морковью, рассовывает по углам вещи, споласкивает посуду кипятком. На Полину старается не смотреть – даже когда обращается к ней, то вечно глядит чуть в сторону.
Ей не хочется злиться. Но обида, ворочающаяся в груди, разрастается опухолью, мешает вдыхать в полную силу.
Тюбик выскальзывает из слабых пальцев и закатывается под тумбочку. По трехкомнатной квартире бродит сырой сквозняк, словно в склепе. Даже Ирискин спрятался куда-то, не хочет показываться Полине на глаза.
Она ненавидит себя за беспомощность.
Звонят родители, но у Полины нет настроения, чтобы прикидываться здоровой и полной сил. Мать с отцом не знают о ее болезни. Им так будет лучше.
Всем будет лучше, если не знать.
Но надо же что-то делать! Полина справилась, она достаточно пролежала на кровати, изо дня в день думая только о слабостях. Надо сходить за продуктами – задача сложная, но вроде как выполнимая. Просто помыть посуду или протереть пыль кажется Полине полумерой: если уж решилась объявить бой немощности – делай что-то стоящее. Тем более что вчера Женя ужинал двумя сваренными вкрутую яйцами, и все на этом. Да, она купит еды и вернется домой.
…Полина спускается по высоким ступеням, а в ноздри забиваются извечные запахи кошачьей мочи и жареного лука. Внутри Полины словно миксер запустили, и органы, взболтанные на немыслимых скоростях, плавают в крови, никак не находя верное место.
От боли Полина то и дело останавливается и глубоко дышит, распахнув рот, похожая на рыбину в морозилке, выпучившую желтые глаза. Полина знала ведь, что будет тяжело. Но если бы тело могло развалиться не только во сне, она вот-вот рухнула бы кровавым мешком на лестничной площадке. Черный пуховик стискивает объятиями, вязаная шапка сползает на глаза.
Надо идти. Каждый шаг – мучение, тело обдает жаром, но Полина спускается по подъезду. Однажды они с Женей смотрели документалку про Эверест, где каждый рывок давался альпинистам через силу, и Полина теперь почти слышит свист ветра и щурится от обжигающего солнца над белой горой.
Смешно. Эверест и ее болячки.
Силы оставляют, когда Полина добирается до обгорелых почтовых ящиков – роется в листовках и платежках, на которые Женя вечно не обращает внимания, и в конце концов присаживает на голый пол, вдыхая и выдыхая кислый воздух. Дышать больно, сидеть больно, смотреть больно. Незажившее тело ноет.
Рукав мокрый и теплый. Полина надавливает на него – так и есть, на ладони остаются капельки крови. Значит, из-под бинтов потекло.
О магазине больше не может быть и речи. Надо как-нибудь добраться до квартиры: сейчас день, муж вернется нескоро, а из соседей Полина никого не знает, да и кто потащит ее на своем горбу?
Дышать. Вдох, выдох, сжимать ладонью рукав, надеясь, что кровь скоро остановится, ведь медсестра постоянно вливает в Полину растворы, ставит кучу уколов. Это ведь помогает, да?..
Полина сидит. Из затянутого пылью окна пахнет морозом, и хочется выбраться на улицу, подержать в ладонях рассыпчатый снег… Полина дышит. Пока она не может даже встать, не говоря уже о том, чтобы дойти до квартиры.
Слабачка. Как бы ни хотела бороться, все равно слабачка.
Надо хоть попытаться…
С протяжным скрипом распахивается входная дверь, и кто-то быстро взбегает по ступенькам. Полина не успевает даже подумать, что этот кто-то может ей помочь, как перед глазами вырастают ноги в красных джинсах и дутых сапогах.
– Ой, – удивляется обладательница ног. – Вам плохо?..
Полина с трудом поднимает глаза – перед ней то ли девушка, то ли женщина с пузатой сумкой на плече, не разобрать. Очки с желтоватыми стеклами, смешная шапка с помпонами, всклокоченные кудри.
– Я немного посижу, и пройдет, – шипит Полина сквозь зубы. И надо бы позвать на помощь, попросить, но…
– Ну как хочешь. – Девушка-женщина расстегивает сумку, перебирает конверты из налоговой. Значит, почтальонша. Полина отводит глаза в сторону, будто бы, если не смотреть на незнакомку, та обязательно решит, что здесь никого и нет.
Но почтальонша, раскидав по ящикам мятые бумажки, присаживается рядом с Полиной:
– Я же вижу, что плохо. Давай хоть до квартиры доведу?
Полина качает головой. От бетонного пола немеет позвоночник.
– Давай-давай, застудишься сидеть в подъезде…
Почтальонша тянет Полину на себя, и та предупреждает:
– Правый рукав… грязный.
Но почтальонша уже с удивлением смотрит на свою ладонь, выпачканную в алой крови. Спрашивает:
– Так у тебя?..
– Да. Но это не заразно. Я и сама могу… дойти.
– Вот еще. – Почтальонша фыркает и помогает Полине приподняться. Забрасывает ее чистую руку на плечо и волочит тяжелое тело вверх. Полина вяло перебирает ногами, пытается помочь незнакомке.
– Как тебя зовут хоть? – спрашивает почтальонша, когда они доходят до четвертого этажа.
– Полина. А вы?..
– Вера. Тоже тут живу, в соседнем подъезде.
У дверей в квартиру Полина приваливается к стене и рвано ловит воздух, восстанавливая дыхание. Вера активирует панель на двери и спрашивает:
– Код?
Полина вызывает помощника в голове и медленно диктует комбинацию. Женя меняет набор цифр каждый месяц, как и написано в инструкции, но Полине больше нравятся обычные замки с холодными ключами, что бренчат в карманах у прохожих. Только вот человеку, который ночами порой превращается в груду окровавленного мяса, лучше установить электронный замок – примчавшиеся на помощь медики попросту срежут входную дверь, если не получат код от чужого мозгового импланта или наткнутся на старые замки.
Кровать, мягкое одеяло. Вера убегает на кухню и хозяйничает там, пока Полина с трудом снимает полоску бинта и мажет руку заживляющей мазью: рана открылась совсем немного, хотя крови натекло порядочно. В ушах стоит металлический гул, голова тяжелеет.