Максим Кабир – Маленькие и злые (страница 23)

Мама дергает Аннику за руку, уводя за собой, выдвигая неоспоримый аргумент:

— Пойдем, а то опять найдешь какую-нибудь мерзость.

И мама Анники права.

Горе-Злосчастье

Андрей Сенников

В год смерти государя Петра, Великого бомбардира и шкипера, Алексашка Ястремский был пожалован чином фендрика фузелерной роты Преображенского полка и правом на пожизненное дворянство. Через что был обласкан со слезою перед парадным фрунтом светлейшим тезкою, целован в уста и награжден шпагою с золоченым темляком.

И то сказать: кому как не ему?

Долго Ястремский искал случая ухватить капризную даму Фортуну за волосы. От самой Нарвы искал, до Полтавы. В Прутских баталиях и в осаде, в душных песках близ Баку в обеих кампаниях Персидского похода. Ранен был не единожды. Трачен картечью в Полтавской битве, но легко. Турки били штыком. Язвил лицо саблею дикий лезгин. Заматерел в битвах Алексашка, сделался быстроног и жилист, словно сыромятный ремень. Но и седина в усы, голову под париком ровно солью обсыпало, да еще на погоду, бывало, находила застарелая трясучая хворь, что привязалась в бесславном осадном сидении в Молдавии. Шутка ли, двадцать пять годков костлявой карге фиги показывал. От самого указа «О приеме в службу в солдаты из всяких вольных людей».

Что с того, что государь брал в службу пожизненно? Что сто раз мог сгинуть в баталиях Алексашка? Был-то никем, холоп. И кабы не служба, давно надорвался бы тяжкой работой в рудниках али у плавильной печи, а то и лег бы косточками под гати града Петрова, рядом с плененными свеями. А теперь — нет. Дворянин. Офицер. Гвардия!

Как же ему было не кричать «императрицей» Екатерину среди прочих офицеров, понукаемых Меншиковым? Не стоять стражей в тревожной тьме, рассыпающей искры факелов да дробный перестук копыт? Не дышать тягостным, но сладким ожиданием «свершения»?

«Виват!»

Нарождались «гвардейские офицерские вольности»: более не воевать; не знать тягот службы; быть при власти, охранять ее, а то и служить опорой всяких «коллизий».

Но не случилось Ястремскому хлебнуть досыта тех вольностей. Капризная дама Фортуна поманила только да повернулась к новоявленному офицеру и дворянину нагим гузном, дебелым да прыщавым. В сентябре 1727 года светлейший тезка и благодетель Александр Данилович был арестован и сослан в имение Раненбург. Дальше — хуже. Мало было гонителям его, и по прошествии малой толики времени Меншиков, лишенный наград, титулов, имущества, званий, со всеми чадами и домочадцами отправлен навечно в город Березов. Досталось и малым прочим, кто не родством-фамилией, но в дружбе, участии в делах али служением светлейшему замечен был. К кому опальный вельможа был ласков, кого приближал, кого с руки кормил. Многих и многих было велено «пытать до крайности», без всяких попущений. Уж и мало Петропавловской крепости. Устроен новый застенок на Петербургской стороне, по Колотовской улице. Из ста колодников до приговора доживали едва ли два десятка. День и ночь скрипят в допросных листах перья Тайной канцелярии, трещат горящие веники, дыбы скрипят. Вот уж и Апухов, секретарь светлейшего, взят в застенок. А там и сержант гвардии Данила Свешников, что вознамерился делать амуры княжне Долгоруковой, на которую сам юный государь имел благосклонные виды. От страшных пыток сержант испустил дух…

Снова костлявая глядит Ястремскому в очи пустыми глазницами.

Что делать? Бежать?! На Дон, в низовья Волги? Презреть труды ратные, одним разом перечеркнуть дворянство, гвардейские вольности, столичную сутолоку, гульбу и — как знать? — возможность составить выгодную партию с девицею из не шибко заносчивого боярского рода…

— Бежать тебе невместно, — шепчет в кабацкий гомон Ярема Косой, который под Нарвой потерял ногу, но живот сохранил токмо благодаря Алексашке. Нынче же Ярема писарь в Военной коллегии и горький пьяница, но выжига, каких свет не видывал. — Сыщут непременно. Ты вот чего… Не мешкая составляй прошение о переводе из гвардии на службу ротным командиром в Сибирские земли, за Урал. Мол, желаешь послужить России приращением диких земель и установлением там должного порядка защитой от всякого ворога.

— Эк тебя, — бьет Алексашка тяжелой кружкой о стол. — Все одно что бежать.

— Дурак! — увещевает Косой злым шепотом. — За княжнами нынче волочиться себе дороже. Ты меня слушай…

Слушает Ястремский, дергая сивый ус, слушает и диву дается.

Про то, что государь Петр был горазд измышлять разные подати, Алексашка, вестимо, знал. Взимание тех податей требовало мер драконовых, зачем по всей стране и были расквартированы войска, «раскладкой полков на землю». Содержать их надлежало местным жителям. Войска те не токмо жили за счет местности, но и брали себе в заботу по поддержанию порядка много чего: от ловли воров и разбойников до надзора за гражданскими чиновниками. Полковое начальство светских «штафирок» знать не желало и всякие ябеды на офицерские дерзости в ум не принимало.

— Теперь и того чище, — надувает багровые щеки Косой, а щеки у него рябые, ровно черти вилами тыкали. — По последнему указу сбор подушной подати надлежит вести воинским чинам, а также смотрение за губернаторами и воеводами. Войсковые канцелярии выдают паспорта крестьянам, уходящим на заработки. Во всех спорах с обывателями судейство вершит воинское началие. Посадским велено снабжать войска провиантом, давать подводы, лошадей, чинить дороги, мосты править. Купчишкам — выдавать в рекруты своих «задворных» людей. Вот и бери себе в розмысел, где тебе профит: толкаться под дверьми дворцовых покоев, бражничать по кабакам, дуэлировать, а после повиснуть на дыбе в Тайной канцелярии, али быть сыту, пьяну, да с носом в табаке там, где никто тебе указом не встанет. А Сибирь — край богатый: серебром, золотом, зверем пушным. Кто ловок, не растеряется — в нищету не ударится. Пиши, говорю, рапортицу. Я ее околицей протолкну без задержек, под сукнецо не ляжет. Долг платежом красен.

И стучит Косой под столом деревяшкой.

Рапортицу Алексашка написал тут же. Не то спьяну, не то в розмысел. У пьяных, говаривают, Бог свой.

Вот и вышло, что по зимнику катил на санном возке, кутаясь в волчью полость, не фендрик уже — поручик и командир Горнозаводского гарнизона.

Из Петербурга на Москву и далее, с санным обозом на Соль Камскую, а после, вослед опальному семейству светлейшего, по старой Бабиновой дороге, через Уральский хребет до Верхотурья. Видел и Тюмень, и Тобольск, а в Томске съехал с государева тракта на хрусткий лед Ловати, что петляла меж заснеженной тайги аж до самого Горнозаводска.

Высоко над Ловатью стоит Горнозаводская деревянная крепость. Высоко, да не ладно: стены местами не подняты, башни недостроены, у проездной — так вовсе несут следы старого пожарища. Надо всем сияют золотом маковки Преображенского собора, а за излучиной под самые стены подходят подгорные слободы: татарская, работная, горная, торговая. Дымы, гам у вмерзшей в лед пристани; лодьи на берегу чернеют оголенными от снега хребтами; народу изрядно.

Встречали командира Горнозаводского гарнизона почетом, но без подобострастия. Алексашка давно приметил: чем дальше за Урал, тем неохотнее гнутся спины, тем прямее взгляд и тверже слово. По ревизской сказке десятилетней давности в городе, слободах и подгорных деревнях на южном склоне Воскресенской горы проживало семь тысяч душ: полтысячи дворян, купцов и прочих служилых людей. Гарнизонную службу правили восьмая рота солдат Якутского пехотного полка и сотня городовых казаков. Они же вставали на защиту гарнизона и крепости при возникновении какой опасности извне. В помощь им восемнадцать пушек разного калибра на стенах крепости.

— Видел я, господин поручик, — говорил воевода Матвей Федоров, клонясь в сторону Ястремского за столом на званом обеде в своем дому, — как ты на стены крепостные поглядываешь. Не везде ладны — знаю, никак не можем оправиться от разорения пятнадцатого года. И лучше кругом не становится: бережемся без конца то джунгар, то калмыков, то тельмучин. В тяжелое время прибыл ты к нам, а на душе радостно — недолго Горе-Злосчастье по граду ходить будет.

Алексашка кивал, с тоскою разглядывая общество — горного мастера Батищева; инженера Трауфа, походившего на пещерного тролля с германских гравюр; заместителя своего, фендрика Семихватова; настоятеля Преображенского собора, сухонького старца — отца Игнатия; приказных, чьих имен-отчеств не делал себе труда запомнить; сотника Висковатого, вислоусого казака с покатыми плечами и бочкообразной грудью; купеческого сословия людей множество, диковинных азиатов с непроницаемыми лицами, — пока не наткнулся на дерзкий и смешливый взгляд девицы, сидящей подле скособоченного старика с седой всклокоченной шевелюрой.

— …после перехода на охрану земель в линию сильно гарнизон наш уменьшился против прежнего, а народишко норов не растерял. Забот тебе, господин поручик, прибудет немало…

— Прости, Матвей Силыч, — прервал Федорова Алексашка. — А это кто ж такая?

— Где? — Воевода деланно нахмурился, пряча усмешку в широкую мужицкую ладонь. — А это, господин поручик, девица Додонина-Стрешнева. Именем Анна. Особа с норовом, дерзкая на язык, но разумна не по годам и образованна не по-здешнему. Воспитанница нашего купеческого старшины Еремея Васильевича Стрешнева. Вот, изволишь видеть и его самого.