Максим Кабир – Истории Ворона (страница 63)

Люди с темными лицами разгружали вагонетки – просто опрокидывали их над полной синеватого сияния и светящегося дыма пропастью. Тоннель заканчивался, дальше начинались многоярусные решетчатые конструкции, сквозь них было видно, что внизу находится нечто вроде металлургической печи, и люди падают прямиком в ее загрузочное окно, туда, куда обычно забрасывают измельченную свежую породу. Только оттуда не исходило жара, лишь неестественное синеватое сияние, не имеющее ничего общего с обычным огнем. Многие люди к этому моменту уже приходили в сознание. Они вопили и размахивали руками, исчезая в жерле печи; оттуда, из глубины, беспрерывно доносились истошные крики. Вверх от печи уходил толстый газоотвод, и в нем что-то беспрерывно гудело, билось о его стенки. Ниже был виден разливочный желоб, по которому обычно течет расплавленный, очищенный от шлака металл, желтый, огненный. Здесь же по желобу в разливочные ковши стекала некая светящаяся голубовато-белая субстанция. Ковши уходили еще ниже и разливали странный материал в заготовки в форме человеческих тел. Эти заготовки уезжали на конвейере куда-то дальше, в цеха, расположенные еще глубже под землей.

Елагин мог только смотреть. Он не понимал, что видит. Сознание отказывалось воспринимать все происходящее кругом. Понимал он лишь то, что без фотографий ему точно никто не поверит. Да и с фотографиями, пожалуй, тоже…

– Еще один выполз, – прозвучало неподалеку. Голос был человеческий, но какой-то жестяной, будто тот, кто произнес эти слова, говорил в пустую консервную банку.

– Грузим, – бесстрастно откликнулся второй похожий голос.

Позади стояли двое темноликих людей: теперь, вблизи, было ясно видно, что их зернистые лица явно отлиты из какого-то темного металла. Впрочем, их рты двигались, а руки, приподнявшие Елагина за плечи, были очень горячими, просто обжигающими.

– Стойте! – орал Елагин, пока его тащили к загрузочному жерлу печи. – Вы не имеете права! Я государственный инспектор! Приехал сюда с проверкой! Меня будут искать! Это уголовное преступление! Позовите сюда вашего директора!

Двое с железными лицами молча переглянулись и потащили Елагина куда-то в другую сторону. Его ноги волочились по скрипучим решеткам настила, потом по металлическим ступеням. Одна нога болела, едва сгибалась в колене, была явно вывихнута или сломана. Не убежать.

Перед тем как швырнуть в какую-то каморку, его обыскали.

– Ингалятор оставьте, – сказал Елагин. – И удостоверение.

Последнее у него, впрочем, забрали. Почти на полчаса его оставили запертым в душной тьме. Наверху что-то надсадно гудело, пол дрожал от работы гигантских заводских механизмов вокруг. На некоторое время Елагин впал в мутное полузабытье; чувство реальности сдалось окончательно.

– …может, его все-таки на переплавку?

Елагин открыл глаза. В дверном проеме на фоне синевато мерцающих паров стоял директор, еще какие-то виденные днем работники заводской администрации и железноликие люди.

– Не спешите, – ответил директор. – Вот скажите-ка, вы видели когда-нибудь чиновника, готового рисковать жизнью ради народа? Работающего ради идеи? Небывальщина, верно? А ведь он перед вами. Если пустим на переплавку, только испортим первоклассное изделие. Да, он не нашей породы, но дело свое делает на совесть. Вон, даже ночью сюда пошел. Редкая птица в своей среде.

– Он слишком много видел.

– Да кто ему поверит? – резонно возразил директор.

– Что здесь происходит? – с трудом спросил Елагин.

– Переплавка бракованных изделий. Тунеядцев, алкоголиков, бездельников и прочих. Всех, кто не желает работать на совесть, несмотря на то, что вполне способен. Изгоняем все дурное, слабое, порченое, переплавляем личность. Нашему заводу нужно много хороших рабочих. Очень много. Объем производства растет.

– Не проще ли поднять подчиненным зарплату? – прохрипел Елагин. – На достойный заработок к вам со всей области побегут…

– Люди слабы, быстро изнашиваются на производстве. А нам нужны очень крепкие работники.

Елагин только сейчас осознал, какие именно детали в облике директора его сознание прежде отсеивало как незначительные, как шлак, но на самом деле именно они были важнее всего. Советский орден Трудового Красного Знамени на пиджаке – при первом визите на завод Елагину подумалось, что это просто забавная причуда директора или, возможно, семейная реликвия… Странная застывшая мимика. И наконец, голос.

– Продвижение по службе, да? – пробормотал Елагин.

Директор его понял. Развел руками:

– Этот завод для меня как живое существо. Он хочет жить, хочет процветать. Как в лучшие свои времена. Он доверяет мне, знает, что я не предам, не брошу, как все те, кто бежал отсюда после развала Союза…

– Посмотрите, что вокруг вашего завода делается, – огрызнулся Елагин.

– Горная промышленность по своей сути хищник, завоеватель. Что-то приходится приносить ей в жертву.

Елагин помолчал.

– В вашем случае жертва тоже неизбежна, – продолжил директор. – Либо вы пожертвуете своими принципами, либо пожертвуете не то чтобы жизнью… скорее, личностью.

– Я вас не понимаю.

– Либо вы навсегда забудете то, что видели здесь, либо вас придется пустить на переплавку.

Елагин снова замолчал. За пределами этого завода, этого полумертвого города, долины с убитой природой, выжженных кислотными дождями черных гор есть прекрасные места, есть пока еще нетронутые леса… Как же ему сейчас хотелось там оказаться!

– Считайте, что я даю вам взятку, – сказал директор. – Ваша взятка – ваша личность в ее нынешнем виде. Ваше «я», ваша память, ваши мечты и стремления. Разумеется, как и о любой взятке, о ней стоит молчать.

Елагин, помедлив, кивнул.

Что ж, и для него нашлась такая взятка, от которой он не мог отказаться.

Дмитрий Костюкевич, Евгений Абрамович

Замок в лесу

Первый рабочий пропал в сентябре 1832 года. Вышел из кузни и не вернулся.

Спустя месяц исчезли еще двое.

«Паника… Паника хуже холодной печи в разгар смены».

Под каблуками Джеймса Несмита, владельца небольшого литейного завода на окраине промышленной зоны, хрустели головешки и шлак; желтые отвороты высоких сапог приобрели грязный оттенок. Пламя озаряло заводы конкурентов. Под ритмичный стук молотов Несмит шел сквозь цеха, мимо пудлинговых и сталеплавильных печей. Вглядывался в красные лики пламени и ярко-белые гримасы металла. Налет черного дыма был вездесущ – покрывал землю, строения, оборудование, людей. Оттого центральные графства и прозвали Черной страной. Промышленная революция словно вскрыла вены самой земли, вывернула их наизнанку.

Печь номер два не работала – из каменной груди вынули огненную душу.

Несмит остановился у прокатного стана.

– …целая бригада фьють, – говорил кто-то из его людей. – Были – и нет, только пузыри.

– Какие пузыри? Откуда? – спросил другой литейщик.

– Из задницы дьявола.

– В августе? – сказал третий, вытирая руки о робу. – В августе фьють?

– Ну. За неделю или две до Горацио.

Несмит что-то слышал об исчезновении шахтеров, но благополучно забыл – хватало хлопот с собственным производством. Да и чего удивляться: работа в штольнях, взрывная отбойка – завалило, вот и все пузыри. А вот Горацио… Горацио был человеком, которому Несмит платил жалованье. Именно кузнец исчез первым.

Из печи текло железо, болезненно-белое для незащищенных глаз; прокатный стан и тяжелый молот скручивали его в полосы. Ловкость машин внушала немое уважение. Уважение и лазейки для улучшения, которые всегда видел Несмит.

Рабочий у молота заметил Несмита.

– Сэр! Бэрри и Дилан… Вы уже слышали?

– Да! – перекрикивая лязг, ответил Несмит.

«Производство – это не только печи, молоты и станы. Это – люди… Куда же они делись?»

Он ощутил жгучую потребность раскусить эту тайну. Перейти по ней с одного берега на другой, как по чугунному мосту через реку Северн.

Вечер был мягким и горячим, будто крица железа, а движения Несмита – упрямыми и методичными, словно наклонный кузнечный молот, наносящий удары с одной и той же силой. Инженер искал Купера.

– Сэр, – просипели слева.

Несмит неуклюже развернулся.

– Купер? Что случилось? Помимо…

Кузнец, начальник смены, то ли кивнул, то ли опустил взгляд.

– Уильям… он что-то видел.

– Что?

– Уильям что-то видел, сэр!

– Говори толком.

Купер развел руками:

– Что еще скажешь… Уильям молчит. Парни нашли его за мельницей, когда он таращился в ночь.

– Он всегда был таким.

«Замкнутым… чудаковатым…»