Максим Кабир – Истории Ворона (страница 62)
– Тем не менее население жалуется, и неспроста, – заметил Елагин. – У меня есть данные по недавно взятым пробам воды, воздуха…
– А что вы хотите, – пожал плечами директор. – Эти места бесконтрольно загрязняли весь прошлый век. Так сразу все это никуда не денется, старые шлаковые отвалы еще долго будут отравлять реку, почва еще долго будет нашпигована химикатами. Но вы же понимаете, мы должны продолжать работу. В девяностые, пока завод не действовал, город едва не умер. Знали бы вы, каких трудов стоило возродить производство после развала! Предприятие – оно ведь как живое существо. Главное, чтобы все закрутилось, а дальше завод будет жить своей жизнью. Металлургия – кровь страны…
Елагин вздрогнул. Где-то это он уже слышал. Последние слова директора вывели его из какого-то вязкого оцепенения, что преследовало его с того момента, как он оказался за воротами комбината. Ни во что не хотелось толком вникать, со всем хотелось соглашаться: да, люди молодцы, подняли производство, несмотря ни на что… Может, дело было в жаре: солнце припекало, воздух был вязок и душен. А может… Елагина не оставляло ощущение, будто узкие окна заводских цехов на него смотрят – очень пристально, как-то… оценивающе.
– Люди говорят о каких-то черных хлопьях. А низко стелющийся ядовитый дым я и сам в зоне отчуждения видел.
– Да там неподалеку городская свалка горит, завод тут ни при чем. А черные хлопья – всего лишь местная легенда. Черные хлопья, медный бригадир… Сами места располагают к сочинению страшных небылиц.
Хотелось верить. Казалось, что-то сковывает, усыпляет сознание, будто в мысли вливали некий анестетик. Елагин встряхнул головой, и тут увидел валяющийся возле железнодорожного полотна хороший новый ботинок. Рядом с ним – заношенный шлепанец. Чуть дальше – кед и белые проводки наушников.
– Мусор не убрали, – виновато пояснил директор, поймав его взгляд.
«Все-таки надо будет тут учинить более масштабную проверку, – думал Елагин, с трудом стряхивая сонное оцепенение. – Чтоб целая бригада наших ребят приехала и за каждый угол тут заглянула. Что-то тут не так».
Посмотреть бы, как тут ночью дела обстоят.
Эта мысль не отпускала Елагина весь вечер после поездки на завод. Надо было заполнять документы, а он сидел и обдумывал увиденное. Несоответствие производства объемам выпускаемой продукции. Малое количество рабочих. Брошенная обувь возле железнодорожных путей. Постоянное ощущение
Образовавшийся в итоге план был не просто авантюрным, а по-настоящему диким, но Елагин не мог себе позволить уехать отсюда ни с чем.
Ближе к ночи он сложил в рюкзак фотоаппарат, отцовский еще бинокль, который возил с собой во все командировки, фонарик, респиратор. Надел тренировочный костюм и сапоги. Темнело сейчас поздно, около двенадцати. Третья смена в это время уже приступает к работе.
– Уже обратно уезжаете? – спросила его дежурный администратор, открывая запертую на ночь дверь гостиницы. – Вы осторожнее, ночью у нас тут особенно сильные выбросы бывают.
– Я знаю, – ответил Елагин.
В машине он опустил штанины поверх голенищ и обмотал сверху скотчем.
Ночью дорога на завод простиралась будто посреди лунного пейзажа. Чистое небо и еще теплившуюся за горами вечернюю зарю загромождали дымы из всех заводских труб, подсвеченные снизу рыжими и белыми огнями фонарей. Отвалы ночью выглядели как конусы кромешной тьмы.
Возле первого отвала Елагин съехал на обочину, остановился. Дорога тут поворачивала, значит, с пропускного пункта огни автомобиля не были видны из-за этих куч. Дальше он пошел по обочине пешком, опасливо прислушиваясь, но посреди отравленной равнины было мертвенно тихо – так тихо, должно быть, на Луне.
Где-то слева, совсем недалеко, Елагин помнил, террикон упирается в заводское ограждение и частично подминает его под себя. Только там можно пробраться на предприятие.
Елагин включил фонарик: луч побежал по истрескавшейся земле и черным щебнистым склонам. То и дело он останавливался, прислушиваясь, против всех доводов разума боясь услышать характерный скрежет и уговаривая себя, что шлаку ведь не с чего скрежетать самому по себе. Иногда выключал свет, чтобы убедиться: он идет в сторону забора, серевшего впереди узкой лентой; она постепенно приближалась.
Найдя нужное место, Елагин несколько минут собирался с силами. Главное, чтобы, покуда он взбирается на гору шлака и переваливает через засыпанный забор, его не накрыл приступ. Он надел респиратор, чтобы не надышаться пыли. Огромная гора песка и щебня в темноте выглядела зловеще. О таинственном скрежете не думать уже никак не получалось. Вздохнув, Елагин наконец полез по осыпающейся круче. Масса шлака оседала, тянула вниз, ноги проваливались почти по колено. Главное – дышать спокойно, размеренно… просто дышать.
Картина, открывшаяся ему из-за забора, впечатляла. Днем территория комбината выглядела буднично, уныло и довольно безжизненно, сейчас же все сияло ярчайшими огнями фонарей, истошно-белыми и ядовито-рыжими; отовсюду, бурно клубясь, валил дым или пар, окна всех корпусов, в том числе якобы заброшенных, светились, по всем путям двигались вагонетки с рудой или со шлаком, и главное, людей на одном только заводском дворе было куда больше, чем днем Елагин увидел на всем заводе. Что-то грузили, разгружали, контролировали. Елагин достал бинокль. Лица у всех заводчан были темные.
Но куда больше, нежели лица рабочих, внимание Елагина привлекло то, что разворачивалось возле одного из «брошенных» цехов. Там тоже возвышалась гора шлака; рабочие раскапывали ее и доставали оттуда человеческие тела. Людей, очевидно мертвых, они небрежно грузили на маленькие вагонетки, которые постепенно уползали в озаренные светом недра цеха.
– Какого хрена?..
Бинокль скользил в руках, ладони покрылись противным потом. Подступал назойливый сухой кашель – предвестник очередного приступа удушья. Но Елагин не мог оторваться – смотрел и смотрел, загипнотизированный ужасом. Возле цеха возвышалась труба, из нее, густо-черный даже в свете фонарей, какими-то рваными клочьями вылетал странный дым, исчезая в ночном небе. Те самые черные хлопья. Они будто плыли сами по себе, словно даже шевелились, напоминая черных медуз.
И тут Елагин услышал за спиной скрежет. Дернувшись, оглянулся, ожидая увидеть охрану, но позади никого не было. Он снова включил фонарик. Осыпающийся шлак – и никого. Но скрежет повторился, на сей раз ближе. А затем что-то со зверской силой дернуло Елагина вниз за лодыжку. Он сразу провалился в шлак по пояс. Бинокль и фонарик улетели во тьму. Его приглушенный респиратором крик перекрыло утробное дребезжание, будто внутри шлакового отвала ползали гигантские каменные черви. И что-то стремительно затягивало Елагина все глубже, шлак превратился в зыбучие пески. Правую ногу пронзило болью, но этого Елагин уже почти не ощутил, потому что боролся с приступом астмы. Воздух не проходил в сведенные спазмом бронхи, а ингалятор было уже невозможно достать из кармана, Елагина затянуло по самую грудь. Он судорожно заскреб пальцами по шлаку, обдирая ногти, сипя от удушья, и тут новый, сильнейший рывок утащил его вниз, в кромешную тьму. В лицо хлынул черный песок, и сознание померкло.
Что-то тяжелое сдавливало ноги, живот, грудную клетку. Елагин открыл напрочь запорошенные глаза; песок и пыль моментально впились в слизистую тысячей крохотных игл, потекли слезы. Он дышал – тяжело, со свистами и хрипами, но дышал. Прямо от солнечного сплетения вверх уходила освещенная фонарями гора отработанной породы. Видимо, когда он провалился неизвестно куда, респиратор позволил не задохнуться под толщей шлака и не наглотаться песка, а потеря сознания сняла спазм. Осторожно поводя плечами, Елагин понемногу выбрался из-под сыпучего завала. Рядом зазвучали голоса:
– Вон еще один.
– Грузим.
Прежде чем Елагин успел сообразить, куда же именно его неведомым образом занесло, он инстинктивно прикрыл глаза, притворяясь не то потерявшим сознание, не то мертвым. Его грубо схватили за руки и за ноги, раскачали и швырнули на что-то жесткое. От удара грудной клеткой снова стало не хватать воздуха, опять начинался приступ. Елагин терпел изо всех сил, чтобы только не шевельнуться и не выдать себя. Вдох, ну же… Вдох. Он лежал на вагонетке в груде породы. Состав уже тронулся. Елагин осторожно огляделся: прямо впереди зияли ворота цеха – нет, это был вовсе не цех, а въезд в тоннель, ведущий под землю, и вагонетки катились именно туда. Елагин сел, сдернул респиратор, с усилием вдохнул аэрозоль из ингалятора. На вагонетках впереди лежали люди, и некоторые из них шевелились, приходя в себя. Вагонетки бодро катились под уклон, затем стали замедлять ход. Кругом были бетонные стены, напоминавшие тоннель метро.
«Если я выберусь отсюда, это чертово место прогремит на весь мир. Преступление века, какой-то концлагерь». Елагин силился собраться с мыслями. Как и днем по приезде на завод, это получалось с превеликим трудом, словно что-то притупляло сознание.
Впереди сиял яркий свет и слышались голоса. Что бы там ни происходило, приезжать туда на вагонетке, как прочие, Елагин не хотел. Он перевалился за борт, упал на деревянный настил. Полежал, немного пришел в себя. Повернуть назад, бежать? Он уже видел достаточно. Правда, ничего не успел снять, фотоаппарат и телефон остались в рюкзаке, а тот где-то среди шлаковых завалов. Поверят ли ему на слово? Или признают невменяемым? Слишком уж неправдоподобно все это… И Елагин пополз вперед.