Максим Кабир – Истории Ворона (страница 61)
Улица заканчивалась на берегу реки. Здесь когда-то стали строить набережную, да бросили: началось расселение кварталов. На открытом пространстве особенно заметно было, насколько изъеден асфальт, бетон и каменные ступени: все было в бороздах – следах химической эрозии. Впереди по мелководью лениво струилась разноцветная река. «Речка-говнотечка» – как сказал бы отец. Из шлаковых отвалов в реку десятилетиями стекала «вся таблица Менделеева» (еще одно отцовское выражение): медь, цинк, железо, серная кислота… а еще кадмий, мышьяк, свинец, ртуть. Недаром по берегам вообще ничего не росло.
У самой воды здесь тоже лежали небольшие насыпи пустой породы. Поднявшийся ветер сдунул с них шлейф черной пыли, и Елагин поспешил надеть респиратор. Хотел было уйти, но вдруг заметил у воды лежащего человека.
Мужчина средних лет и, судя по грязной одежде, неопределенного рода занятий, хотел помыть пустые пивные бутылки в рыжей воде (надо же, в городе есть пункт приема стеклотары), но упал навзничь, прямо в кучу шлака. Он сдавленно мычал и делал странные движения конечностями, будто силился освободиться от чего-то. Елагин достал телефон, поднялся на набережную повыше: мобильная связь тут едва пробивалась. «Алкоголик и тунеядец, – вдруг сам собой всплыл откуда-то словесный оборот из советских времен, знакомых Елагину лишь по старым фильмам. – Лучше бы у заводской печи стоял…» Елагин зло мотнул головой. В скорую он дозвониться так и не смог, а когда снова спустился к мужчине, того уже не было. На том месте, где он лежал, тихо сыпалась шуршащими струйками отработанная порода, исчезая в водах реки.
– Что за черт, – пробормотал Елагин.
Бич не мог убежать – шлак был подобен песку, на черной насыпи остались бы следы. Разве что по воде, но Елагин не слышал плеска, пока пытался дозвониться.
– Самому пора врачей вызывать. Санитаров из дурки…
Елагин в сердцах поддал кучу черного песка ногой и замер: под довольно толстым слоем шлака обнаружилась выцветшая кепка бича – именно она, синяя, дурацкая, с ломаным козырьком. Да быть не может, ошибка, просто хлам, похожий обносок…
Елагину сделалось жутко. На тихое журчание реки наложился явственный скрежет и хруст гравия: по сваленным на берегу полутораметровым кучам шлака струился песок, будто кто-то ходил там, хотя кругом, кроме Елагина, не было ни души. К тому же со стороны завода надвигалось облако пыли и дыма – ветер менял направление. Не снимая респиратора, Елагин быстрым шагом направился обратно, к автомобилю. Песчано-гравийный скрежет, будто от множества ног, не унимался. Улица по-прежнему была пуста. Елагин оглядывался на каждом шагу. Окрестности затягивало до странности низко стелющимся дымом, солнце скрылось в грязно-белесой мгле. Елагин перешел почти на бег.
В автомобиле его накрыло жесточайшим приступом астмы. Корчась от удушья, он выковыривал застрявший в кармане ингалятор. Наконец-то. Прижал мундштук ингалятора к губам. Ну же – вдох… В дыму совсем близко проступали человеческие фигуры, лица людей были темнее одежды. Что-то заскрежетало совсем рядом с автомобилем. Елагину наконец удалось завести мотор, машина рванулась с места, выбрасывая из-под колес тучи черного песка и мелкого щебня, – но ведь оставлял-то он машину не на шлаке, а на присыпанном преждевременно опавшей листвой асфальте! Или нет?.. Елагин уже ни в чем не был уверен.
Темноликие фигуры маячили в зеркале заднего вида, быстро растворяясь в дыму.
В гостинице Елагин первым делом включил ноутбук и, сам еще толком не отдавая себе отчета, зачем, открыл спутниковые снимки карт «Гугла». Было там нечто важное, на что он не обратил внимания, когда разглядывал эти снимки перед поездкой. Нашел Черноголовск, кликнул на максимальное увеличение. Гостиничный вайфай работал обморочно, подвисал, снимки подгружались очень медленно. Елагин ходил туда-сюда по номеру, где из нового были только пластиковые рамы и кондиционер, а остальное помнило те времена, когда в зоне химического отчуждения еще жили люди. Доски паркета при каждом шаге вдавливались, как клавиши пианино, и скрипели на разные голоса. Что же там было, в старых кварталах? Сейчас Елагину начинало казаться, что он всего-навсего надышался ядовитых выбросов с завода: бредовые картины и словно бы чужие, нашептанные мысли…
Всевидящий спутник сфотографировал черные щупальца небольших шлаковых насыпей, протянувшихся от комбината почти по всем улицам города. Разве что в кварталах панельных многоквартирников их было мало. В частном секторе они всюду тянулись вдоль заборов. Про зону химического отчуждения и говорить нечего. Завод в буквальном смысле держал Черноголовск своими черными конечностями. И возможно, не только его: от чудовищной протяженности терриконов, уходящих вглубь выжженных кислотных лесов, с видными со спутника железнодорожными ветками наверху, по которым увозили шлак, тоже тянулись куда-то во все стороны черные дорожки: ближе к городу их было видно в проплешинах между деревьями, дальше их скрывали сосновые кроны.
Елагин смотрел в окно, нервно щелкая колпачком ручки о столешницу. Из окна, разумеется, открывался вид на заводские трубы. Завтра с утра он отправится на комбинат с проверкой, и многое из здешней чертовщины разъяснится. Наверняка все объясняется просто. Однако выходить гулять по улицам Елагину больше не хотелось. Он самому себе не хотел признаваться, что боится услышать за спиной зловещий скрежет, обернуться и никого не увидеть… Или увидеть человека с неподвижным металлическим лицом.
Несколько раз за ночь Елагин просыпался от приступов удушья, брал ингалятор, подходил к окну, ждал чего-нибудь необычного, но видел лишь яркие огни завода, которые вместе с дымами затмевали полнеба, причем дыма было явно куда больше, чем днем. Сон, поверхностный, выматывающий, был полон каких-то громких докладов об успехах на производстве и бравурных речей: «промышленность – сердце страны, металлургия – ее кровь» – кажется, звучало там среди прочего. «Чего разлегся, иди работай», – сказал ему затем кто-то на ухо, и он проснулся от очередного приступа.
Утром Елагин поехал на завод. От недосыпа слегка знобило. Последние заброшки из зоны химического отчуждения остались позади, теперь вдоль дороги тянулась настоящая пустыня, плоская, рыже-серая, гиблая, которую пересекала смертоносная рыже-лиловая река. Потом начались отвалы. Терриконы были столь огромны, что их сыпучие склоны стали покушаться на территорию самого завода, частично погребя под собой кирпичную ограду с колючей проволокой поверху. Елагин нарочно остановился возле отвалов, вышел из машины. Все же в зоне отчуждения ему определенно что-то примерещилось. Обычный шлам. С учетом того, что меди в руде один процент, шлама остаются тысячи тонн, и куда-то их надо девать. Отвалы, разумеется, безмолвствовали, лишь ветер гонял черную пыль.
Вот и ворота, шлагбаум со знаком «стоп». Вышедшему из будки охраннику Елагин показал удостоверение, чувствуя злой азарт.
Однако уже на въезде на территорию комбината его азарт потух, уступив место озадаченности, даже растерянности. Завод, такой инфернальный издали, при ближайшем рассмотрении оказался обычным провинциальным предприятием и вполне соответствовал своим ежегодным отчетам по выбросам, которые Елагин столь бескомпромиссно определил как фиктивные. Заброшенные цеха. Редкие рабочие. Трубы исправно исторгали дым, это да. Но, опять же, вблизи оказалось, что дымит едва половина.
Директор завода, впрочем, оказался улыбчивым оптимистом с прямоугольным рубленым лицом, идеально смотревшимся бы на старых советских плакатах с ударниками труда. Здесь же был начальник отдела по охране окружающей среды и еще кто-то из руководства.
– Выживаем, как можем, – говорил директор, сопровождая Елагина в здание офиса, такое же старое, неказистое и пустоватое, как все прочее вокруг. – Горожане уезжают, работать на производстве никто не хочет, всем подавай банки, айти и торговлю, да и привлечь нечем, честно сказать. Не богато, не престижно. А чтоб за идею работать – перевелись такие.
У директора был необычный низкодребезжащий голос, словно отдававшийся в железное ведро.
«Вот я тебя сейчас выведу на чистую воду, и как раз сделаю это „за идею“», – мрачно подумал Елагин, понемногу свыкаясь с мыслью, что сенсационных разоблачений, похоже, тут не будет, зря он перед своим начальством хорохорился.
Документация завода оказалась в целом в порядке. Разрешение на выбросы, плата за выбросы, источники загрязнения, все в рамках предельно допустимых нормативов… В наличии были все очистные сооружения и фильтры, стояли датчики загрязнения воздуха на трубах. Часть шлака продавалась для производства цемента. Планировалось расширение зоны отчуждения с отселением жителей в новые дома. Все вроде было на месте. И в то же время все было очень странно.
Неужели здесь производится столь впечатляющий объем продукции, что предприятие все последние годы остается одним из первых в своей сфере по области и даже по стране? В такое просто не верилось.
– А мы за идею работаем, – улыбнулся директор в ответ на вопрос. – На совесть.
Прошлись по территории. Елагину показали местную гордость – новую экологически чистую печь для выплавки меди, газы которой сразу поступали в сернокислотный цех.