Максим Кабир – Истории Ворона (страница 48)

Дети в унисон зашептали молитву.

Тень дернулась, будто от укола, отпрянула было во мрак, но тут же подалась вперед, сделала неуловимый короткий пасс бледной кистью. Склонилась вперед и тот же голос…

Злотого. Голос Злотого, мать его!

…вкрадчиво и с нажимом повторил:

– Кондрат, опусти ствол, не дай бог палец сорвется. Пусть человек подойдет.

Старик лишь ощерился:

– Да какой это к чертям человек? Ты голос не узнал?

– А откуда я тебе… – но Злотый не успел договорить.

Выстрел ударил по ушам, ствол ружья дернулся вверх, и Кондрат не устоял на ногах от отдачи. Финка упала на землю. Злотый тут же метнулся к старику, принялся вырывать ружье, отводя стволы рукой, выкручивая их из намертво вцепившихся пальцев. Кондрат шипел, лежа на спине, скалил зубы, силился удержать двустволку. Злотый рыкнул, коротко замахнулся и ударил, раз, другой, третий. Шипение сменилось булькающим хрипом, и старшой вырвал ружье из ослабевших рук.

Матвей наблюдал за этой борьбой, оцепенев от ужаса, и не заметил, как мимо него проскользнула юркая тень и бросилась Злотому в ноги. Тот не глядя рубанул прикладом, и на земле растянулся пацаненок. На бледной скуле медленно наливался огромный синяк.

Кондрат на четвереньках пополз к ребенку, причитая и роняя слезы.

– Ты что сделал, тварина! Ты ж на хера так с дитем! Ирод! – Старик приподнял голову Петро и нежно, по-отечески уложил себе на колени.

– Ничего, – хмыкнул Злотый. – Очухается.

Старик оскалил красные от крови зубы:

– Мудак ты сивоглазый. Не очухается он. Плесень теперь его заберет. Ты его погубил.

– Нельзя спать, нельзя закрывать глаз, – раздалось за спиной. Матвей обернулся и увидел, как Аленка отползает подальше от мальчишки, кутаясь в одеяло. По чумазым щекам ее катились крупные слезы.

Злотый перезарядил ружье. Подхватил один мешок и закинул его за спину.

– Ты присмотри за ними, – бросил он Матвею. – Я сейчас машину подгоню.

Он исчез в темноте, а Матвей так и остался стоять у костра.

Старик утер рот рукавом. Поглядел на его руки:

– Жить хочешь – плесни керосином на ладони и сунь в костер. Пусть эта погань обгорит.

Матвей не стал спорить и спрашивать. Просто выдернул пробку, полил на руки, растер и протянул к костру. Пламя взвилось вверх над ладонями, и черная слизь зашипела, сворачиваясь комочками. Он отдернул руки и захлопал об штаны, сбивая огонь.

– Друг твой не придет, – сказал старик.

Матвей лишь пожал плечами.

– А вот тот, в темноте, – он придет, – продолжал Кондрат. – За всеми нами придет.

Тянулись долгие минуты, но не тарахтел двигатель «Победы», не загорался вдалеке свет фар. Костер все сильнее чадил и давал все меньше света. Старик сидел, опустив голову и качая на руках Петро. Аленка выскользнула из-под одеяла, прижалась к Кондратову плечу и глядела в пламя. Губы ее бесшумно шевелились, и она все чаще зевала. Собаки перелаивались в кустах буквально в нескольких метрах от них.

Раздался топот сапог по грязи и возбужденный крик Злотого:

– Мотька! Айда сюда! Не заводится твоя ласточка!

Матвей подорвался было, но старик вцепился ему в рукав.

– Это не он. Ты же сам слышал! – И Матвей остановился, вглядываясь во мрак.

– Мотька! – звал Злотый. – Чего встал? Пошли быстрее!

Матвей с трудом разлепил пересохшие губы:

– Прочитай молитву!

Злотый рассмеялся в ответ. Звонко и заливисто, так, что неуверенная улыбка начала расползаться и по лицу Матвея. Заразительный смех звучал настолько знакомо и близко, что Матвей на секунду представил, как старшой согнулся там, в темноте, и хлопает себя по колену ладонью, другой рукой утирая слезы. От звуков этого смеха притихли собаки и даже костер как будто загорелся с новой силой.

А потом наступила тишина, и в этой тишине снова раздался голос Злотого, громкий и торжественный.

– Нима! – проревел он. – Огавакул то сан ивабзи он, еинешукси ов сан идевв ен и! Достаточно? Иди сюда, пидор дырявый!

Хором взвыли псы.

Матвей почувствовал, как по ноге бежит позорная горячая струйка. В глазах помутилось, мир покачнулся, но, борясь с обмороком, он наклонился, поднял бутылку с керосином и плеснул в костер.

Яркая вспышка озарила на миг сгорбленную тень и протянувшиеся к Матвею длинные руки с бледными ладонями. Тень метнулась назад, подальше от света, и вой вокруг поутих.

– Я подожду, – в голосе старшого слышалась мрачная уверенность. – Пожалеешь, что не пришел сам. Вот так вот, Мотька.

– Оно света боится? – шепотом спросил Матвей у Кондрата. Тот угрюмо кивнул. – Тогда нам что, рассвета дождаться – и все?

Старик досадливо сплюнул:

– Какого рассвета? На часы посмотри.

«Командирские» показывали семь. Рассвести должно было уже час назад. Ирреальность, неправильность происходящего ударила под колени, забила уши влажной ватой, и сквозь эту вату откуда-то издалека доносился голос Кондрата:

– Плесень уже здесь. Все деревья вокруг в ней. Она в земле. Для нас рассвета не будет. Так что молись, Матвей. Или Юрка. Или как тебя вообще звать.

– Погоди молиться, старый. – Матвей встрепенулся, задумался на секунду. – Если мы до машины доберемся, сможем свалить, как думаешь?

Кондрат пожал плечами:

– Может, и свалим. Добраться надо.

– Доведу, не ссыте.

Матвей подобрал отброшенное в сторону одеяло, рванул от него длинную полосу. Из кучи возле костра вытянул ветку покрепче, сухую на вид. Из горловины ближайшего мешка вытянул бечевку.

Старик безучастно наблюдал, как он наматывает ткань на ветку и накрепко перехватывает ее бечевкой. Лишь когда Матвей полил получившийся факел керосином, старик бодро крякнул и ринулся делать то же самое, подгоняя и Аленку.

Кондрат закинул один мешок за спину, другой вручил Матвею, третий помог надеть Аленке. Мальчишку он осторожно взвалил на плечо. Три факела, поднесенные к костру, вспыхнули и нехотя разгорелись.

– Ну, с Богом! – сказал старик, и они побежали.

Мир, сумеречный и бескрайний, плясал перед глазами. Вокруг заливались лаем собаки, бежали по сторонам, ломились сквозь густые кусты – Матвей видел огоньки глаз, поводя факелом по сторонам. Голые, искореженные деревья протягивали к бегущим ветки, покрытые черной слизью. Грязь чавкала под ногами, норовя стянуть сапоги, а мешок с иконами ударял по спине, сбивая тяжелое дыхание.

Оно было рядом. Перебегало дорогу перед ними, кричало то слева, то справа голосом Злотого, но Матвей не слышал, что именно. В ушах молотом ухало сердце. В груди саднило. Позади сопела Аленка под тяжестью своего мешка да молился скороговоркой Кондрат.

Свет пламени выхватил впереди темный силуэт кузова. Матвей подбежал к машине, распахнул заднюю дверь, глянул внутрь – пусто! – и пропустил назад побросавших факелы старика и девчонку. Свой факел он кинул у водительской двери, и тот зашипел в грязи, потихоньку затухая.

Мотор заурчал сразу, как только Матвей провернул ключ. Вспыхнули фары, и машина рванулась вперед.

Они проскочили погасший костер и поехали прямо. Вскоре колея сошла на нет, и дорога стала суше. Матвей сбавил скорость, потянулся за картой. По карте выходило, что ехать им еще километров сорок, а там уже выезд на трассу. Где трасса, там и люди. Там спасение.

Когда Матвей уже с трудом держал глаза открытыми, сморенный усталостью и пережитым страхом, свет фар выхватил впереди фигуру бредущего по проселку человека. Человек остановился. Обернулся к машине. Злотый. Мешок с иконами он нес на плече. Под мышкой держал ружье со вздувшимися стволами. Правую руку прижимал к груди, и Матвей увидел, что и рука Злотого, и вся его одежда в крови. Злотый неуверенно улыбнулся. Махнул Матвею здоровой ладонью, призывая притормозить.

– Сейчас, ага, – процедил Матвей. – Что-то я, сука, выстрелов не слышал.

Облегчение на лице Злотого сменилось испугом, когда двигатель взревел, набирая обороты. Он не успел отскочить, лишь беззащитно закрылся локтями. Раздался удар, а потом еще удар и треск – это тело Злотого впечаталось в лобовое стекло, пустив по нему паутину трещин. Захрустела крыша, проминаясь под телом, лязгнул багажник, когда Злотый рухнул на него и скатился на дорогу, застыв в красном свете стопарей бесформенной переломанной массой. Матвей выждал минуту, но зэк не шевелился. Заскрипела коробка, крякнула, включаясь, передача, и машина тронулась дальше.

Матвея разбирал истерический смех. Он покачал головой, ухмыляясь, и пробормотал:

– Объегорить меня решил. Ишь, гнида!

В ответ ему раздался голос с заднего сиденья, тонкий и ехидный:

– Почему сразу – объегорить? Если ты не слышал выстрелов, это не значит, что их не было.