Максим Кабир – Истории Ворона (страница 49)

По спине пробежал противный холодок. Матвей посмотрел в зеркало.

Кондрат и Аленка спали, прислонившись к дверям. Между ними сидел Петро, вперив взгляд маленьких блестящих глазок в Матвея. На коленях у него лежал мешок с иконами. Петро открыл черный рот и сказал голосом Злотого:

– Добегался, племянничек? – И засмеялся, радостно и заразительно.

Мешок в его руках зашевелился.

Матвей закричал.

Холодные руки вцепились ему в лицо, сворачивая шею. В нос ударило смрадное дыхание. Смех раздавался прямо над ухом, ввинчивался в мозг, оглушая, выдавливая из глаз слезы обиды и страха. Матвей выжал до предела педаль газа и выкрутил руль. «Победа» взвыла, вильнула вправо, подскочила на бровке. Навстречу метнулись кусты, ветки захлестали по дверям, а потом капот провалился вниз, и фары высветили убегающий в бездну сыпкий склон оврага. Матвей почувствовал, как ослабла хватка на его лице, как его самого оторвало от сиденья, когда автомобиль в полете начал валиться крышей вперед. Раздался оглушающий удар, в лицо брызнули крошки стекла, а крыша рванулась навстречу, вминая голову в плечи. Колени ударили в подбородок, рот наполнился соленой болью, а под веками разлился и тут же потух яркий свет.

Матвей открыл глаза. Точнее, один глаз, левый. Правый залило чем-то липким и горячим. Матвей оттолкнулся, извернулся, и перед лицом оказались его же собственные ноги в облепленных грязью сапогах. Он рванулся еще раз и, выкрутившись в узком пространстве, растянулся на потолке.

Что-то дернуло его за рукав из глубины салона. Кое-как он повернул голову назад. Петро скалил зубы, зажатый между Аленкой и Кондратом. Старик был мертв – голова его оказалась неестественно вывернута, а шея вспучилась там, где сломанный позвоночник натянул кожу. Девчонка доживала последние минуты – вместе с короткими выдохами изо рта ее толчками выплескивалась черная кровь.

Петро подался вперед, одной рукой вцепившись в Матвея, а второй подтягивая мешок, в котором что-то извивалось и рвалось наружу. К Матвею.

Аленка икнула, давясь кровью. Ухватила Петро за волосы. В пальцах у нее блеснула оброненная Злотым финка. Она потянула голову мальчишки на себя и полоснула ему острием по горлу.

Петро молча отпустил рукав, бросил мешок. Схватился за шею, задрожал, раздувая щеки. Между пальцев заструилась кровь. Он дернулся вперед раз, другой, не сводя с Матвея глаз, и затих.

Замерла и Аленка, уставившись пустым взглядом мальчишке в затылок и склонив голову на плечо старику.

Матвей отупело брел по шоссе в серой рассветной хмари. Ноги едва слушались, но он делал шаг за шагом. Не было сил поднять руки и растереть запекшийся глаз. Не было желания. Он просто шел вперед, а по сторонам тянулись бескрайние поля, укутанные отступающим туманом. Вот, собственно, и всё. Уперся в стену. Ни тебе Москвы, ни новой жизни, ни Гагарина. Вы теперь с ним так далеко друг от друга, как только возможно. Один забрался на небо, но никого там не увидел, а второй копался в грязи и в ней нашел пропасть, по сравнению с которой космос – детские каракули на асфальте. И не удержался, не удержался на краю. Сорвался.

Позади раздался скрип тормозов, и Матвей замер. Хлопнули двери. Он не хотел оборачиваться.

– Эй, паря! – окликнули его.

Это был милицейский ГАЗ. По бортам едва ли не до самой крыши тянулись брызги грязи. Двое милиционеров стояли, насмешливо глядя на Матвея.

– Ну что, попался? – сказал первый.

– Каюк тебе, – сказал второй.

Матвей обессиленно опустился в дорожную пыль. Его подхватили под руки и небрежно зашвырнули в стакан.

– Можно я ему зубы выбью? – спросил второй.

– В участке выбьешь, – ответил первый.

Хлопнула дверь, и Матвей забылся глубоким мертвым сном.

Он проснулся затемно на жестких нарах. Голова нещадно болела, а когда он оторвал ее от лежанки, боль разлилась по всему телу. Кое-как уселся, приходя в себя.

В обезьяннике было сыро. Пальцы были скользкими и мокрыми, и вся одежда пропиталась влагой и теперь противно, с чавканьем отлипала от тела. Где-то в продоле за решеткой светила тусклая лампочка, но свет не доставал до камеры. Матвей забрался с ногами на нары. От холода и сырости его начинала пробирать крупная дрожь.

Из продола доносились голоса, спорили, переругивались.

– Да давай его к этому, к водителю, екарный бабай!

– Ни хера. Сказано – поодиночке сажать всех.

– Поодиночке? А сам ты где спать собираешься, умник?

– Вот не надо! Одну ночь не поспим, ничего страшного.

– Да давай не выдумывай, водилу с утра конвой увезет в райцентр, тачку его оттянут – она по ориентировке с «Искры» проходит – и мешки с иконами заберут. Давай в одну их, ничего страшного.

– Хрен с тобой. Давай в одну. Стерпится – слюбится.

Раздался дружный гогот. Где-то на улице завыл пес. Шаркая сапогами, притащился дежурный, остановился у решетки:

– Э! Живой там, нет? Сейчас к тебе соседа определим. И не шуметь тут, ясно?

– Ясно, – пробормотал Матвей.

– Ясно ему. Я б тебе, гнида гнилая, показал, что такое ясно. Ребенка убил. И аварию подстроил. Крышка тебе в зоне. Так-то! – И дежурный скрылся из виду.

Матвей улегся обратно. Внутри разливалась осенняя слякоть, и больше ничего. Никаких ощущений. Никаких мыслей. Снова раздались шаги, лязгнула дверь. Опять шаги, уже в камере. Щелкнул замок. Повисла тяжелая сырая тишина. Матвей открыл глаза, и желтый лик, смотревший на него с проклятой иконы, исчез. Стена перед лицом влажно поблескивала в полумраке. Он провел по ней рукой. Растер черную склизкую плесень в подушечках пальцев.

– Ну привет, Гагарин херов, – сказал за спиной Злотый, и притихший продол взорвался визгливым собачьим лаем.

Герман Шендеров

Симфония Шоа

«…максимум благодарностей всем за поддержку, без вас у меня, конечно, ничего бы не получилось. С вами был Максималекс, подписывайтесь, ставьте лайк, увидимся на следующей неделе, всем максимум всего!» – Видео закончилось бодрым запилом на электрогитаре.

Алексу никогда не нравился собственный голос в записи, но он уже смирился с тем, что звучит, как писклявый подросток. В конце концов, такие вещи уже не кажутся критичными, когда ты заработал свой первый миллион подписчиков. Парень довольно откинулся на кресле, пригладил соломенного цвета волосы и потянулся. Только после этого он услышал трель дверного звонка.

На пороге стоял сосед – дряхлый еврей из квартиры напротив. Когда его сиделка брала выходной, тот иногда обращался к Алексу с просьбой – сходить за продуктами или поставить укол. Юноша учился на фельдшера и никогда не отказывал старику в услуге.

– Герр Шимель, добрый вечер. Я опять мешал вам заниматься музыкой? – вежливо спросил видеоблогер.

Сосед потряс лысой, покрытой старческими пятнами головой и заскрежетал:

– Что вы, Алекс, мой мальчик, ни в коем случае. Я бы хотел попросить вас об одной мелочи, если только найдется время. – Еврей печально развел руками, как бы показывая, насколько его дела ничтожны по сравнению с занятиями Алекса.

– Разумеется, герр Шимель, я сейчас как раз свободен, – соврал молодой человек – ему предстояло еще учить анатомию перед промежуточным тестом, но выцветшие глаза старика смотрели с такой надеждой, что парень не смог отказать. «Ночью доучу», – пообещал он сам себе.

– Умоляю вас – Хаим! Называйте меня Хаим, прошу. Захватите свой компьютер, пожалуйста. У меня сегодня к вам просьба как раз по вашей специальности, – скрипуче хихикнул старик.

– Как скажете, Хаим, – произнес Алекс непривычное для языка имя. Вернувшись в комнату, он отсоединил ноутбук от зарядки и вернулся в холл, где его ждала скрюченная фигурка, одетая во что-то похожее на длинную белую ночнушку. На блестящей лысине смоляным пятном чернела кипа.

– Ой, спасибо вам, молодой человек, не оставили старого нэбеха в штихе, – рассыпался в благодарностях сосед. – Пойдемте-пойдемте, это ненадолго.

Следуйте за мной, юноша! – махнул он рукой, приглашая Алекса пройти через темный, заставленный разнообразной рухлядью коридор.

Запах лекарств и средства от моли забивал ноздри. Пройдя мимо нескольких закрытых дверей, они оказались в кабинете. Напротив стола примостились два пухлых кресла, на стенах тут и там висели старые фотографии, а полки стеллажей были забиты всяким хламом.

В квартире старика Алекс бывал уже не раз – заносил купленные продукты, посылки, мерил старику давление и помогал с тяжестями. Пожилой еврей не скупился на слова благодарности и неизменно пытался накормить молодого человека мацой с каким-то рыбным фаршем, от чего тот всегда вежливо отказывался. Герр Шимель также не упускал возможности поругать современных композиторов и немецкую политику. Если старик начинал говорить о музыке – его было не остановить. Рассуждая же о сирийских беженцах, турках и арабах, он печально цокал языком и приговаривал: «Дезелбе дрек, не к добру все это, не к добру!»

– Я чайку поставлю! – скрипнул герр Шимель за спиной и бодро захромал куда-то вглубь квартиры.

Алекс же, не зная, чем заняться, принялся рассматривать полки. Те представляли собой беспорядочное нагромождение самых разнообразных вещей, покрытых толстым слоем пыли. Книги по музыке и нотные издания соседствовали с облезлыми менорами, призовые статуэтки перемежались увесистыми талмудами по каббале. Целую полку, растолкав по углам виниловые пластинки, вольготно занимала чудовищного размера Тора, увенчанная сувенирным дрейдлом. Лишь на поверхности огромных размеров комода царил идеальный порядок – там даже ежедневно протирали пыль. На подставке из красного дерева царственно покоилась потертая, исцарапанная, траченная жучками удивительно маленькая скрипка.