Максим Кабир – Истории Ворона (страница 47)
Возле машины Злотый подошел к Матвею вплотную, воровато оглядываясь. В темноте блеснули фиксы.
– Давай, курва, быстро переливай. Я одну доску у них дернул. Сейчас глянем, что там за иконки.
Матвей шарахнулся в сторону:
– Зачем? Дед, если заметит, завалит нас! Они ж малахольные!
Злотый лишь сморщился:
– Вальтов не гони. Не заметят. Там полные мешки досок, одной не хватятся. Шевелись давай, фурман, едрена мать!
Матвей нашарил на заднем сиденье канистру, с пола взял пустую бутылку из-под кефира. Пролил на землю, выматерился и покосился на Злотого. Тот достал из-за пазухи икону и рассматривал ее в свете фонаря. Лицо его, с рублеными морщинами и глубоко врезавшимися тенями, дрожало, оплывало, словно восковая свеча. На лбу гроздьями скопились бисерины пота.
– Курва! – прохрипел Злотый. – Ей-богу, ну на хер.
– Что там? – шепотом спросил Матвей.
Но старшой не ответил. Губы его трепетали, а глаза расширились и нервно бегали по иконе, словно обжигались и не могли задерживаться в одной точке.
– Ну на хер, – снова выдавил он.
Матвей подошел и заглянул через плечо.
Господи.
Позвоночник заледенел. Кожа на затылке стянулась, и волосы встали дыбом.
Господи, чтоб тебя! Где ты?
Рот наполнился кислой слюной, и Матвей издал слабый стон.
Тварь смотрела ему прямо в глаза. Прямо в глаза – и глубже, глубже, туда, куда сам он не заглядывал никогда. И от этой невыносимой глубины колени размякли, как смоченный хлеб, Матвей пошатнулся. Желудок предательски съежился.
Она смотрела из-под плата, рассеченного узкой трещиной. Она ухмылялась, обещая верующим в нее вечное пламя и погибель вечную. Вечную гниль.
В лесу завыли псы.
Вой этот, тоскливый и злой, разнесся среди деревьев и оборвался, резко и неожиданно.
Злотый завернул икону в ветошь, обернулся к Матвею.
– Видел такое когда-нибудь?
Матвей покачал головой.
– Адопись. Это адопись, Мотька! – в голосе его восторг переплетался с диким животным страхом. – Мы богаты! Если остальные в мешках – такие же, мы с тобой так заживем – охренеешь! В Америку свалим. Будем там загнивать и миллионами разбрасываться. Ну спасибо тебе, Господи!
– Злотый. Послушай, может, ну их к черту, эти доски? – Матвей знал, что услышит в ответ, но не мог не попытаться.
Злотый яростно ощерился, дыхнул кислой гнильцой:
– Ты мне тут, едрена мать, не крути! Мы сюда за этим и ехали. И я такой шанс не упущу. Ссышь – сиди в машине. Без тебя управлюсь. Мешать вздумаешь – порежу к херам. Я дядьке твоему обещал на Колыме в люди тебя вытащить, так что дай мне это обещание выполнить.
Он не стал дожидаться ответа, просто подхватил бутылку с керосином, выудил из-под сиденья пару банок с консервами, развернулся и направился к костру. В этот раз он шел по-другому. С деланой ленцой, вроде расслабленно, но чувствовалась в его пружинящей походке хищная сосредоточенность, словно он для себя уже пересек черту, из-за которой возврата нет.
Матвей смотрел ему вслед, пока Злотый не скрылся во мраке за границей света фонаря, а потом бросился догонять.
Старик вскинул ружье, едва различив их силуэты. Только дослушав молитву до конца, махнул рукой, подзывая к огню.
– Ну-ка, Юрка, подкинь дровишек, а я пока тушеночку открою! – Злотый подмигнул Матвею. В руке у него сверкнула финка.
«Сейчас начнется».
Злотый ловко вогнал нож в банку, крякнул и вскрыл крышку.
«Надо забрать нож. Нужен предлог».
Матвей онемевшими от волнения пальцами брал ветки, ломал их и укладывал в фыркающие угли.
Заскрежетала вторая банка.
– Тушеночку-то будете? Голодные, поди? – Злотый широко улыбался, глядя пустыми звериными глазами на детей. Те молчали, сверля зэка в ответ темными буркалами.
Ветки, нарубленные для костра, были как одна гнилыми и склизкими. Они скользили в пальцах, нехотя ломались с влажным треском и хрустом. Над кострищем заклубился тяжелый удушливый дым.
– Я, дед, человек глубоко верующий. – Зрачки Злотого мерцали в отблесках слабого пламени. – Без веры – без нее ж как без воздуха. В вождя, знаешь, не наверишься. Особенно на северах. Там ведь только чахотничаешь да мерзлоту вечную ломом долбишь. А ночью спишь вполглаза, чтобы суки глотку не вспороли. Я когда в лагерь прибыл – там как раз блатные бунт подняли. Комендант разговоры говорить не стал. Лагерь весь – под замок, никто не входит, никто не выходит. Вокруг доты с пулеметами. Лекарства нам через забор кидали. Ни жратвы, ни хера. Неделю мы так прокуковали. Каждую ночь двое-трое в каждом бараке коньки отбрасывали с голодухи да холоду – мы все нары за первые два дня пожгли, дров не было. А когда мы подослабли, нагнали этапом отряд сук. Такая резня началась, скажу я тебе. Коли бы не вера, ей-богу, остался бы там. Закопали б меня с остальными, закатали бы в трассу. Без таблички и надгробия.
Злотый говорил, небрежно играя финкой, и речь его нарушалась только треском веток. Кондрат настороженно слушал его, втянув голову в плечи, глядел исподлобья. Коричневые пальцы нервно гладили приклад ружья.
– Так я к чему это. Икон там у нас не было. И я искренне считаю, что вера – она не в иконах и образах. Не в церквях и храмах. Вера, она в сердце. А все остальное – напускное. Пыль. Картинки. – Злотый пренебрежительно скривился. – Если нет веры тут, – он стукнул себя кулаком в грудь, – то нет смысла и толку от икон и прочих побрякушек.
Старик кашлянул и спросил, холодно и резко:
– При чем тут иконы, мил человек? – Большой палец его правой руки лег на предохранитель.
«Сейчас».
Матвей бросил последнюю охапку веток в огонь и потянулся за керосином.
«Бросится, когда плесну. Старик отвлечется, и Злотый кинется».
Он взял бутылку, но та выскользнула из рук. Матвей посмотрел на ладони. Они были сплошь покрыты черной слизью.
– Что у вас тут с дровами вообще? – недоуменно спросил он и встретил полный бездонного ужаса взгляд Кондрата.
– Добралась, – прошептал старик. – И досюда добралась.
– Добралась? – спросил Злотый, пружинисто поднимаясь на ноги.
Кондрат перевел безумный взор на старшого:
– Плесень. Она уже здесь.
– Ну-ка, старичок, завязывай с этой херней! – Злотый шагнул к Кондрату, держа финку лезвием к себе. Старик поднялся ему навстречу.
Собачий вой раздался со стороны машины, и Злотый замер, настороженно вслушался.
По дороге кто-то шел. Шарканье ног, хруст веток, шорох листвы, а минутой позже – и хриплое влажное дыхание донеслось до Матвея.
Кондрат опомнился, оттолкнул Злотого и вскинул ружье.
– А ну стой! Кто идет? – рявкнул старик.
На границе света и тьмы смутно угадывались очертания человеческой фигуры. Изломанной, неестественно скособоченной, словно из особо податливого сгустка тьмы наскоро слепили подобие человека. Отчетливо были видны лишь руки незнакомца. Сложенные на груди узкие ладони его были бледны настолько, что казалось, будто они мерцают во тьме мертвенным светом.
– Кто такой? – прорычал Кондрат. Большой палец щелкнул предохранителем, а указательный лег на спусковую скобу.
Голова над скрещенными руками дернулась, склонилась набок, и темнота ответила.
Голосом Злотого.
– Приветствую, уважаемые! Пустите к огоньку погреться! – Оно говорило с паузами, будто вспоминало заученную фразу на незнакомом языке.
Матвей почувствовал, как в желудке у него разливается ледяная пустота.
Злотый растерянно переводил взгляд со старика на незнакомца во тьме. Лезвие финки едва заметно подрагивало, а пальцы, сжимавшие рукоять, побелели.
– Кондрат, опусти ствол, не дай бог палец сорвется. Пусть человек подойдет.