Максим Кабир – Истории Ворона (страница 40)

Катерина выбила пальцами нервную дробь по крышке кухонного стола. Она смотрела в комнату на спящих детей. Может, не надо, а? Забыть к чертовой матери, плюнуть на незнакомых людей, взять самогонки, залить совесть и жуткие мысли, а там, глядишь, минует три дня, и не надо никуда будет идти. Лес сам отдаст, если захочет, – живых или мертвых, здоровых и искалеченных, просветленных и обезумевших, кому какой выпадет фарт.

Катерина встала, забросив за спину плоский рюкзак. Приоткрыла дверь и по наитию обернулась. Смылась по-тихому? Старшие, Аленка с Мишкой, стояли за спиной, нахмуренные и злые.

– Куда намылилась? – Аленка уперла руки в бока, худенькая, остроглазая, очень сердитая.

– Да к Клавке, за молоком, – брякнула Катерина, невольно залюбовавшись дочерью. Совсем взрослая, четырнадцать лет, что случись, будет на кого оставить детей… Ну вот откуда мысли такие паскудные лезут?

– Не стыдно врать-то? – насупился Мишка, коренастый, загорелый, на год младше сестры.

– А кто врет? – Катерина отступала к порогу.

– Мам!

– Надо так, – Катерина посуровела. – Дело решенное.

– Ты обещала! – вспыхнула Аленка.

– Люди там.

– Сами виноваты, говорили им не ходить! – загорячился Мишка.

– Нельзя так. Себя не прощу, – Катерина виновато улыбнулась. – Я быстренько, туда и сюда.

– А я предупреждала! – Алена толкнула брата локтем.

– Да любой дурак знал! – огрызнулся он.

– Караулить договаривались? Договаривались. А кто под утро заснул, а, ворона?

– Кто ворона?

– Ну не я же.

Дело катилось к ругани и потасовке, а будить еще и младших Катерине не хотелось. Расплачутся, повиснут на шее, им чужое горе не объяснишь.

– Ну все, караульщики хреновы, – пресекла она свару. – Поймали разнесчастную мать, гордитесь собой, молодцы. Сопли подобрали и марш по кроваткам, в печке картошка и щи, лавка приедет – хлеба докупите, чай не совсем дураков родила, деньги знаете где. Малым скажете – в город уехала. Провожать не надо, покойников на кладбище провожают, как…

– …как дедушка Митяй говорил, – хором закончили дети. Еще одна часть ритуала, заведенного многие лета назад.

Катерина раскрыла объятия, Мишка с Аленкой прильнули.

– Мам, ты подумай… – начала дочь, полосуя мокрыми глазами сердце в мелкие лоскуты.

– Все, я сказала. Аленка за главную.

– А чего она? – взвился Мишка.

– Я так решила. И по старшинству. Рождался бы первый, кто тебе не давал?

– Я бабу малолетнюю слушать не буду. – Мишка надулся. Аленка украдкой показала брату язык.

– Мамунь?

Катерина с трудом сдержала горестный стон. На пороге комнаты нарисовались младшенькие: трехлетняя Наталка и пятилетний Кирилл. Оба сонные, квелые, протирающие кулачками глаза.

– Мамунь, ты в ес? – спросила Наталка.

– В ес, в ес, – машинально откликнулась Катерина, проклиная себя.

– Меня возьми, ты обещала, – робко напомнил Кирилл.

– А я быстренько. В другой раз надолго пойду, тебя и возьму.

– Смотри, я запомню.

Наталка подошла, подергала за рукав и протянула на раскрытой ладони осколок коричневого бутылочного стекла.

– Оно волсебное, мам. Я его на помойке насла. Если заблудисься в есу, посмотри через него и домой дорогу найдес.

– Спасибо, дочка, спасибо. – Катерина сгребла в охапку всех четверых, резко отстранилась и вышла за дверь. В сенях привалилась к стене. Рюкзак налился свинцом, ноги ослабли. Соберись, тряпка.

Хотела выбросить осколок, но передумала, сунув в карман. Глубоко задышала, прогоняя мутную пелену, и вышла во двор. Навстречу, звякнув цепью, выскочил здоровенный дымчатый кобель приблудной породы. Аленка, добрая душа, притащила в позапрошлом году найденного в сугробе умирающего щенка. Катерина хотела утопить, все равно не жилец, но дети встали за скотинку горой. Щенок не умер, а уже на следующий день бодро хромал по избе и нассал Катерине под валенки. В доме завелся очередной живоглот. Назвали Волчком.

Пес, не приученный пустолаять, ткнулся холодным мокрым носом в ладонь.

– Ну привет, привет. – Катерина погладила лобастую голову.

Волчок хватанул хвостом по бокам и запрыгал из стороны в сторону.

– Дома сиди, гулять не идем. – Катерина потрепала зверя по холке и выскользнула в калитку. Пес тихонечко заскулил.

Тушинская спала. От некогда большой деревни осталось полтора десятка дворов. Молодежь разъехалась, старики доживали свой век. Колхоз загнулся в девяносто втором, от телятника остались развалины, густо заросшие пронырливой лебедой. Сколько таких деревень исчезло на Новгородчине и по всей Руси на переломе тысячелетий? Никто не считал. Тушинская выжила, потому что рядом сплел паутину зловещий и таинственный Лес. Лес-обманщик, Лес-искуситель, Лес-обольститель, полный мертвецов, призраков и разбитых надежд. Веками люди уходили в черные чащи, уплачивая кровавую цену. Лес, затерявшийся среди смрадных болот со времен потопа и Ноя, умел быть щедрым, порой отдавая накопленное за тысячи лет: золото и серебро, драгоценные камни и ажурную скань. Старое, позеленелое, проклятое. И было неважно, откуда это в Лесу, ведь кроме ценностей Лес менял и судьбу – исцелял болезни, возвращал зрение, будил скрытый в человеке талант, посылал невиданную удачу в делах. У Леса ничего не надо было просить, он сам решал, что тебе дать. Дурацкая и опасная игра, ведь с одинаковой вероятностью Лес дарил мучительную лютую смерть.

На соседском заборе сидела кошка-трехцветка, посматривая желтыми глазищами словно на идиотку.

– А я идиотка и есть, – с вызовом сказала Катерина кошке, проходя мимо. – Она самая! Долбаная Лара, мать ее, Крофт!

Брошенные избы провожали мрачными взглядами выбитых окон, осколки стекла ловили первые лучи восходящего солнца. У крайнего к Лесу дома, скособоченного и вросшего в землю, оперся на калитку дядька Николай, пыхтя неизменной беломориной как паровоз. Всегда в одной позе, сгорбившись и наклонившись вперед, уставя выцветшие глаза вроде бы в никуда, но всегда на тебя. Никто не знал, сколько Николаю лет, на Катерининой памяти он никогда не менялся: всегда старый, морщинистый, с потемневшей от загара кожей и седой неопрятной щетиной. Отец, пока был живой, с Николаем здоровался уважительно и вел долгие беседы обо всех делах в мире большом и мире малом. Когда-то давно Николай был проводником из первейших и знал о Лесе больше, чем кто бы то ни было. Катерина в детстве боялась его до дрожи в коленках. С тех пор мало что изменилось.

– Собралась? – насмешливо спросил Николай.

– Собралась, – вздохнула Катерина, приваливаясь на палисадник.

– Зря.

– Может, и зря.

– Этот мудозвон, который за главного у них, и раньше в Лесу бывал.

– Откуда знаешь? – не поверила Катерина.

– Знаю и все. Как собака чую всякую гниль. Был он в Лесу и живой остался, а теперь снова пришел и людишек привел. Пускай они Лесу достанутся. Нажрется и поутихнет, как в семьдесят первом, когда три десятка разом схарчил. Месяц в Лес как на прогулку ходили. Если кто и гиб, то по собственной дурости. Васька Хромый аж по краю Чертовой топи прошел, мешок червонцев царских насобирал. А после войны с Гитлером траханым Лес и вовсе на год в спячку ушел, бои тут страшные были, напузырился кровью до самых краев.

– Нельзя так, – без всякой уверенности мотнула головой Катерина.

– Тогда иди, раз нельзя, – согласился дядька Николай. – Только неспокойно нынче в Лесу.

– А иначе бывало когда?

– Мертвые ночью всякое шепчут, душу имают, – обронил в пустоту Николай. – Что-то надвигается, а что – не знает никто. Вдруг тебе Лес и скажет. Вдруг затем и идешь? Ни пуха тебе, ни пера, Катерина Петровна.

– К черту. – Катерина с трудом оторвалась от заборчика. Слова Николая казались насмешкой. Лес скажет… Чтобы говорить с Лесом, нужен особый талант. Отец разговаривал с Лесом, но дочери дара не передал.

С каждым метром ноги наливались тяжестью, будто отказывались идти. Тянуло прилечь в жухлую траву у дороги и отдохнуть. На виске тревожно затюкала жилка. От околицы до Леса шестьсот сорок восемь шагов. Идешь и считаешь, меряешь песчинки в часах.

Под каблуками загрохотал шаткий мостик через речку Лешовку. Одно название, а не река – сажень в ширину, глубиной по колено коту. В темной воде космами утопленниц вилась гнилая трава. Здесь никогда не поили скотину, не купались и не полоскали белья. Лешовка вытекала из Леса, огибала Тушинскую и терялась среди бескрайних Ускольских болот. По поверьям, торфяная вода несла болезни и смерть.

Солнце за спиной отлипло от горизонта, туман пополз рваными тряпками, утягивая мокрые лапы в нахмуренный Лес. Редкий березняк на опушке шумел листвой на ветру, а высящаяся дальше стена грязно-зеленых елей оставалась недвижна, внушая трепетный страх. Лес затаился хищным зверем. Лес ждал. На опушке метались холодные, мрачные тени.

Катерина вдохнула поглубже, будто собираясь нырнуть в стылую глубину, и переступила черту, из рассветной свежести погрузившись в ледяной полумрак, пропитанный запахами гнили, разложения и вскрытых могил. Навалилась вязкая, цепенящая тишина. В Лесу умирали звуки, надежды и солнечный свет. Здесь царили вечные сумерки, зловещие отражения и плотоядный туман.

Компания городских завалилась в Тушинскую вчера после обеда. Шикарный заграничный микроавтобус, не чета раздолбанному пазику, приезжающему из райцентра два раза в неделю, высадил одиннадцать человек обоего пола, считая бледненькую девочку лет десяти, в модных туристических куртках и трекинговых ботинках. Расцветки кричащие, чтобы, ни дай божечки, офисный планктон не потерялся в лесу. Главный из пришлых, толстый, лысый и жутко потеющий тип сразу поперся к Катерине в сопровождении двух молодчиков, пахнущих оружейным маслом и сталью. С охраной, надо же как. Один из мордоворотов, смазливый блондинчик, не преминул подмигнуть. Ага, конечно, так сорокалетняя баба с четырьмя детьми тебе и дала, идиот.