Максим Кабир – Истории Ворона (страница 39)
Ноздри щекастого быстро потянуло в стороны, на разрыв. Кожа на кончике носа лопнула первой, красная щель быстро превращалась в ромб, и это словно послужило сигналом. Раздался короткий хруст, невидимый удар превратил нос щекастого в месиво.
Вслед за этим с его макушки начала неспешно змеиться ленточка шириной с указательный палец, темно-красная с одной стороны, а на другой топорщилась дорожка коротких темно-русых волос. Висок и скулу щекастого перечеркнула струйка крови, быстро набирающая силу. Ленточка подрагивала, делаясь все длиннее, коснулась уха, достигла плеча. Каркай опрометью побежал вниз по лестнице, точно так же, как несколько минут назад из квартиры Чисткова, чтобы не видеть, как с щекастого снимают кожу – витками, без пропусков, как педант срезает кожуру с яблока.
Миновал три пролета – и остановился.
«А что дальше?»
В голове и в душе был дичайший сумбур. Единственное, что Каркай понимал четко, – ему осталось не больше получаса. Еще двенадцать квартир, не считая соседской, примерно по две минуты на каждую… да, так и есть.
«Что делать?»
Бежать к «баритону» на поиски святой воды?
Все-таки попытаться поджечь квартиру Чисткова?
Предупредить всех, кто еще жив, и искать выход вместе? Что?!
«Соскоблить надпись». Слова щекастого, умирающего двумя этажами выше, всплыли в памяти сами собой. «Бред, нет?» – Каркай беспомощно огляделся по сторонам, как будто хотел найти подтверждение своей мысли. Потом отчаянно махнул рукой и побежал к себе.
Спустя несколько минут он замер возле надписи, успокаивая дыхание, сжимая в кулаке широкую стамеску. Наискось приставил ее к верхней части буквы «с», надавил посильнее…
Острие легко скользнуло вперед, ничуть не повредив штукатурку, словно пыталось скоблить не ее, а ровный отполированный кусок мрамора.
– Ах ты ж… – жалобно пробормотал Виктор. – Ну, давай…
Вторая попытка только укрепила ощущение собственного бессилия. Каркай поменял хват и ударил как ножом – раз, второй, третий, целясь в разные места, но надпись осталась невредима.
– Сволочь…
Последний, нанесенный без всякой надежды удар угодил совсем рядом с кровавым пятном, и острие стамески вдруг оставило на стене царапину, напоминающую хвостик огромной запятой.
Виктор уставился на нее, озадаченно моргая и пытаясь сообразить, можно ли извлечь из этого какой-нибудь толк…
Возникшая через несколько секунд идея выглядела настолько сумасбродной, что Каркай без раздумий отбросил ее. Но минуты шли, а других мыслей, не выходящих за грань абсурда, не приходило. Да и вообще – никаких не было.
Наконец он взвыл в голос и подобрал единственную «соломинку», лихорадочно прикидывая, как лучше воплотить ее в жизнь. Идея по-прежнему продолжала выглядеть законченной шизофренией, и Каркай с неожиданным облегчением подумал, что она великолепно дополняет инфернальное дерьмо с кровью, неумолимо затапливающее их дом. Скорее всего, это не сработает, может быть, даже сделает хуже, но безропотно ждать мучений и смерти Каркай не собирался.
Назад он шел как можно быстрее, стараясь не смотреть на фрагменты кошмара, которые смогли выйти за пределы квартир. Щекастый превратился в гуляш с костями, разбросанный по площадке, среди которого абстрактным узором петляла снятая кожа.
Жалости к тем, кто угодил в сатанинский переплет, у Каркая не было. За десять лет жизни в этом доме он так и не наладил приятельских отношений ни с кем из соседей. Отчасти причиной этому была его нелюдимость, но и живущие рядом люди тоже не пробовали завязать общение. Равнодушие было крепче бетонных стен шестиэтажки. И сейчас Виктор думал только о себе.
Поднявшись на шестой этаж, он помедлил и зашел в квартиру Чисткова. Сел у стены, напротив соседа, и закрыл глаза. Глубоко порезанная стамеской ладонь саднила. Тратить время на перевязку Каркай не хотел и сжал кулак, чтобы ослабить кровотечение.
– Двадцать два, – раздался голос Чисткова.
Виктор приставил острие стамески к нижнему веку, физически чувствуя, как убегают секунды. Если «соломинка» не поможет, у него будет чуть-чуть времени, чтобы сбежать от жуткой участи другим способом.
– Двадцать че-е-е…
Чистков надсадно захрипел, что-то мешало ему выговорить «четыре» до конца.
Каркай открыл один глаз. Рой – полное впечатление – бился в конвульсиях, и проникшие в раны соседа отростки трясли его в подобии эпилептического припадка. Иногда на поверхности роя то тут, то там на миг-другой проступали человеческие, смутно узнаваемые черты.
«Ну?!» – напрягся Каркай.
Мир стал болью, без остатка сожравшей тело и рассудок. Она заставила Виктора разжать пальцы, стамеска скользнула по бедру, глухо стукнулась об пол. Каркай заорал, срывая связки. Завалился на бок, вытянулся струной, потом скорчился – пространство попеременно было струей напалма, дыбой, кислотой, электротоком, тисками и сотней бритв, кромсающих его плоть изнутри и снаружи…
Время встало на паузу. В глазах темнело, раздиралось в клочья и заново сшивалось раскаленными иглами. Катающийся по полу Виктор понимал только одно – если он до сих пор кричит, значит, с ним происходит не то, что с остальными.
Боль исчезла: сразу, вся. Каркай замер, обессиленно лежа на животе, глядя в стену и со страхом гадая, что это – полное избавление или – краткое затишье, после которого все повторится. И, что еще хуже, теперь это станет бесконечной и единственной его реальностью.
– Ма-а-а…
Стон звучал не сверху, а совсем рядом – с пола. Каркай приподнял голову.
Чистков валялся на спине, в шаге от него. Изрядно поредевший рой торопливо выдергивал отростки из его ран, и они мгновенно набухали красным. Сосед истекал кровью.
– Ма-а… – его губы слабо шевельнулись. – Ма-а…
Он с усилием оторвал правую руку от пола, чуть приподнял ее и потянулся к рою, словно хотел прекратить его распад.
– Мама-а-а…
И Каркай вспомнил, чье лицо мелькало на поверхности «роя»: недавно умершей матери соседа. Рука Чисткова бессильно опала, лужа крови под его телом росла даже быстрее, чем редел «рой». У Виктора не было никакого желания спасать соседу жизнь и допытываться, зачем тот все это устроил. Рассчитывал ли Чистков вернуть мать к жизни, или его замысел преследовал иную цель, Каркаю было все равно.
Главным для него стало другое.
Собраться с силами, взять стамеску и дойти на площадку между первым и вторым этажами, прежде чем «рой» потеряет свою власть над шестиэтажкой и в подъезде окажутся посторонние. Которые обязательно захотят узнать, что же здесь произошло…
Дойти и тщательно соскоблить надпись Чисткова вместе со своей припиской, нацарапанной после случайно получившейся «запятой» и закрашенной кровью из пореза на ладони.
«Кроме квартиры 24».
Иван Белов
Голос мертвого леса
Едва за окном забрезжил хмурый рассвет, Катерина откинула одеяло. За соседскими крышами, на фоне серого неба, притаилась неровная линия еловых вершин. Мертвый Лес. По позвоночнику пробежала неприятная дрожь. Лес все дал Катерине и в два раза больше отнял, Лес всегда собирает кровавую дань. Старенький мобильник показывал четыре ноль две. Месяц, число, год, век сейчас не важны. Главное – время, а его осталось с гулькин хренок. Ночь прошла в бессонной, злой маете. Катерина сомневалась и прикидывала варианты, изредка проваливаясь в тревожную дремоту. Чуть свет решилась – надо идти. Шутка ли, одиннадцать человеческих душ. Лес сглотнет, не подавится.
В доме царила зыбкая полутьма, пахнущая сыростью и подгнившей древесной трухой. Беленой глыбой высилась нетопленая печь, плыл во мраке круглый, с витыми ножками, стол. На кухне уютно тикали ходики. Тик-так, тик-так, торопись, Катерина, а то будет…
Кровать скрипнула провисшей панцирной сеткой, и Катерина затаилась, ловя мерное дыхание спящих детей. Господи, лишь бы не разбудить, проблем будет огогошечки-ой. Вроде тихо.
Катерина осторожно выскользнула на кухню. За печкой, в закутке у рукомойника, стянула ночную рубашку и осталась нагой. В мутном зеркале отразилось усталое лицо женщины, порядком растерявшей молодость и красоту. Нет, ну мужики еще, конечно, клюют, но разве это комплимент в деревне с пятью старыми бабками? Катерина сняла с полки литровую банку, открутила крышку и сморщилась. В нос ударил запах дегтя, сажи, болотной тины, плесневелых грибов и сосновой смолы. Снадобье, отбивающее людской дух и ароматы человеческого жилья. Так проще всего остаться в Лесу незамеченным и не выдать себя. Катерина принялась втирать вонючую, густую мазь от плеча до кончиков пальцев, в шею, опускаясь ниже, массируя тяжелые, отвисшие груди и плоский, начинающий зарастать валиками жира живот. Руки скользнули по внутренним сторонам бедер и ягодицам, оставляя на коже противную липкую пелену.
Она подождала, пока мазь немного подсохнет, и бесшумно оделась: нижнее белье, рубашка, вязаный свитер, камуфляжный костюм, носки, сапоги. Убрала волосы под платок. Вещи разношенные, чистые, приятные телу: хлопок, кожа и шерсть. Никакой новомодной синтетики. Лес ненавидит ненатуральное, если ему перечить, выйдет дороже себе. Затянула и проверила пояс: охотничий нож, доставшийся от отца, зеркальце в отдельном кармашке и две склянки, одна с вонючей мазью, вторая со смесью перца и соли. В латаный-перелатаный рюкзак сложила запасное белье, носки, тонкое одеяло, хлеб, сало в тряпице, консервы и сахар. Еды принято брать на три дня, а почему – не знает никто, даже самые древние старики, ведь неизвестно, когда из Лесу выйдешь: может, через неделю, может, через месяц, а может, и вовсе не выйдешь, подвесишь на ветках кровавые потроха. В передний карман рюкзака сунула топор, сбоку подвязала четырехзубую кошку с десятью метрами бечевы, накинула брезентовый дождевик и опустилась на шаткий табурет, присесть на дорожку. Сборы в Лес – ритуал последовательный и отработанный, у каждого свой. Отец Катеринин перед уходом преклонял колено и детей целовал от младшего к старшему, она до сих пор, спустя столько лет, помнила колючую, желтую от табака щетку отцовских усов. Помнила добрые, с хитрым прищуром глаза. Глаза обещали – я вернусь. Но однажды соврали, и отец навеки сгинул в Лесу.