Максим Искатель – Четвертый рубеж (страница 25)

В большом гараже из шлакоблоков, который стоял поодаль от девятиэтажки, теперь пахло не только соляркой, но и горячим металлом, канифолью и озоном. За два дня, работая почти без сна, Максим и Семён превратили его в полноценную мастерскую, перетащив туда верстаки, сварочный аппарат и даже соорудив небольшой горн из шамотного кирпича. Центральное место в этом храме индустриальной мощи занимал захваченный «Тигр».

Сначала Максим думал разобрать его на броню и запчасти. «Тихий удар» сработал безупречно, превратив сложный электронный блок управления двигателем в кусок бесполезного текстолита с обугленными дорожками.

— Сгорела, — сказал Семён, с сожалением покачав головой. — Тут микропроцессор, контроллеры… Такое не восстановить. Машина — железный труп.

— Любой труп можно попытаться реанимировать, если у него целы кости и есть голова на плечах, — возразил Максим. Инженерная гордость в нём взбунтовалась. Он взял в руки плату, мультиметр и паяльник с тончайшим жалом.

Следующие десять часов он провёл, склонившись над платой, как нейрохирург над мозгом пациента. Он не пытался починить сгоревший процессор — это было невозможно. Он делал то, что умел лучше всего: анализировал систему и искал обходные пути. Вызванивал уцелевшие цепи, находил повреждённые дорожки и, вместо того чтобы восстанавливать их, бросал поверх платы тонкие «шунты» из медной проволоки, создавая новую, упрощённую, но рабочую логическую схему. Он выпаивал сгоревшие микросхемы и заменял их громоздкими, но надёжными связками из реле и транзисторов, найденных в старых советских телевизорах.

Николай, зашедший в гараж, долго смотрел на эту ювелирную работу. Дым от его самокрутки вился над головой Максима.

— Знаешь, сынок, на что это похоже? — спросил он, прищурившись. — В деревне у нас был дед Михей, левша. Он блоху, конечно, не подковывал, но мог из самовара самогонный аппарат сделать, а из тракторного поршня — пепельницу. Однажды у него „Беларусь“ встал посреди поля, весной. Вся деревня сбежалась, агроном за голову хватается — посевная горит. А Михей походил вокруг, почесал репу, взял кусок проволоки, где-то что-то подкрутил, где-то молотком стукнул, плюнул на колесо и говорит: „Ну, с Богом, железяка!“. И завёлся ведь! Вот и ты так же. Из куска буржуйского дерьма пытаешься нашу, советскую смекалку слепить. Только гляди, чтоб эта штуковина потом не решила, что у неё свой характер. А то начнёт тебе по-английски анекдоты рассказывать.

К исходу дня, когда Максим, с красными от напряжения глазами, подал питание, на блоке загорелся тусклый зелёный светодиод. Двигатель ещё не работал, но мозг машины был жив. «Тигр» можно было вернуть в строй.

На верхних этажах, в тепле, шла своя, созидательная война. Екатерина привезла из деревни главное сокровище — деревянный короб, в котором, пересыпанные сухой золой, хранились семена. Это был генетический банк их клана. Там были не блестящие пакетики из магазина, а холщовые мешочки и бумажные свёртки, подписанные выцветшим карандашом: «Томаты „Бычье сердце“, от бабки Дарьи, 2023», «Огурцы „Нежинские“, самосбор, не горчат», «Тыква „Зимняя“, лежкая».

— В этих семечках, девки, вся наша жизнь, — говорила Екатерина, высыпая на стол тёмные семена перца. — Каждое — как патрон. Только этот патрон не смерть несёт, а жизнь. Бабка моя говорила: сажай с лёгкой рукой и доброй мыслью, тогда и земля тебе добром ответит. А будешь злиться да торопиться — одни сорняки и вырастут.

Варя, Анна и Екатерина сидели за большим столом, перебирая это наследство. Они работали слаженно, как единый механизм, и в их действиях было больше уверенности в завтрашнем дне, чем во всех речах о победе.

Максим наблюдал за этой новой, продуктивной суетой, и чувствовал странное, сосущее под ложечкой беспокойство. Это было то, за что он воевал. Но в этой мирной рутине ему, казалось, не было места. Он прошёлся по этажам, и его намётанный глаз инженера цеплялся за несовершенства, невидимые другим.

Он видел, как Варя и Анна носят воду для полива вёдрами, и мысленно уже чертил схему автоматической системы капельного орошения.

Проходя мимо генераторной, он остановился. Он слышал не просто ровный гул дизеля. Он слышал лёгкую, едва заметную вибрацию. Приложил ладонь к корпусу.

Его беспокойство было не хандрой солдата. Это был холодный, профессиональный страх инженера перед энтропией. Перед неумолимым законом вселенной, который гласит, что любая система, оставленная без присмотра, стремится к разрушению. Он построил идеальную систему для войны, для выживания в моменте. Но для мира, для долгой жизни, эта система была хрупкой. Он был в гонке со временем, но его противником был не Гриценко, а медленный, неумолимый распад.

Вечером, когда дом погрузился в размеренный ритм, его позвала Мила.

— Пап, иди сюда. Ты должен это услышать.

В радиоузле было темно, лишь светились мониторы. Центральный экран занимал сложный, вибрирующий график. Благодаря комплексу «Спектр-М», они теперь видели весь радиоэфир, как на ладони.

— Я написала классификатор, — сказала Мила. — Программа анализирует эфир, отсекает шум и ищет структурированные сигналы. Она сортирует их по ключевым словам. Вот, слушай.

Из шипения и треска пробился слабый, интеллигентный голос старика: «…повторяю, вызывает „Книгохранитель“. Мы группа научных сотрудников, находимся в здании областной научной библиотеки. У нас заканчиваются антибиотики. Профессор Покровский, наш микробиолог, в тяжёлом состоянии. Ему нужен цефтриаксон… Мы сохранили образцы…»

Мила переключила частоту.

«…говорит „Маяк“. Фермерская коммуна „Рассвет“. Насос „Агидель“ на скважине встал. Сгорел двигатель…»

Максим слушал, и стены его крепости, такие надёжные, вдруг стали прозрачными. Технология, созданная для защиты, пробила в его изолированном мире десятки окон, из которых сквозил ужас и отчаяние.

— Папа, — Мила посмотрела на него. — У нас есть цефтриаксон. И Семён говорил, что знает эти насосы. «Отложенные» — это значит «обречённые»?

— «Отложенные» — это значит, что мы не можем себе позволить дырявую броню, пока не уверены, что враг ушёл насовсем, — прервал её Максим, сам удивляясь холоду в собственном голосе. — Помощь одному — это риск для всех. Любой ресурс, потраченный вовне, — это брешь.

Он подошёл к компьютеру и создал папку «Отложенные запросы». Кликнул. Перетащил аудиофайл «Книгохранитель. wav». Это был не отказ. Это была постановка задачи в очередь.

Новый мир ворвался в их жизнь через спор за ужином.

— Мы победили. Наше дело — сидеть тихо и жрать свою картошку, — резко сказал Борис. — Любая вылазка — это риск. Я помню, чем кончается „помощь“ на улице. Его звали дядя Паша. Он просто хотел донести до квартиры мешок муки, когда начался весь этот бардак. Один выстрел с чердака. Я тащил его, а он смотрел на меня и не понимал, почему его ноги не двигаются. А я смотрел на его кишки, которые вываливались на грязный снег. Вот цена вашей „помощи“. Хватит.

— Парень дело говорит, — поддержал его Николай. — Доброе сердце хорошо, когда у тебя в одной руке краюха хлеба, а в другой — обрез. А когда обреза нет, доброе сердце — первое, что тебе вырвут и съедят.

— Но там же люди! — не выдержала Варя. — Что мы скажем Андрею, когда он спросит, почему мы не помогли, хотя могли? Что мы боялись? Чему мы его тогда учим — прятаться и считать патроны?

— Иногда ампула лекарства — лучшее оружие, — тихо, но твёрдо сказал Семён. — Оно покупает то, что не купишь за патроны. Лояльность. Моя семья жива только потому, что вы когда-то не прошли мимо. А насчёт насоса… если там „Агидель“, я его с закрытыми глазами переберу.

Спор зашёл в тупик.

— Хватит, — голос Максима прозвучал негромко, но спор стих. Он развернул карту. — Гриценко предложил „вин-вин“. Это значит, он признал в нас равную силу. Пока мы одни, мы — проблема, которую можно решить позже. Но если мы станем центром сети… — он обвёл карандашом несколько точек. — …если мы будем связаны информацией, ресурсами, долгами, то мы перестанем быть крепостью. Мы станем фактором. Силой, с которой придётся договариваться.

На следующий день, в короткий промежуток, когда солнце скупо освещало заснеженный двор, Андрей вытащил на улицу Лену и Серёжу Гордеевых. Он хотел показать им своё главное сокровище — качели, которые он с отцом смастерил из старой покрышки и троса, перекинутого через крепкую ветку тополя.

— Смотри! — Андрей раскачал покрышку. — Летают! Давай, Серёж, садись, я тебя покатаю!

Но Серёжа, закутанный в слишком большой для него бушлат, лишь вяло покачал головой. Он прислонился к стволу дерева и смотрел на раскачивающуюся покрышку без всякого интереса. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени.

— Он не хочет, — сказала Лена, его старшая сестра. — Он всё время спать хочет. Говорит, что устал.

— Устал? — удивился Андрей. — От чего? Мы же не воевали! Давай в снежки!

Он слепил снежок и весело запустил его в сугроб. Но Серёжа даже не улыбнулся. Он просто сел на корточки, обхватил колени и уставился в одну точку. В его детских глазах, обычно полных любопытства, стояла странная, недетская апатия. Андрею стало не по себе. Он видел раненых, видел мёртвых, но эта тихая, ползучая усталость в другом ребёнке пугала его больше, чем вид крови.