Максим Хорсун – Смерть пришельцам. Южный фронт (страница 39)
– Как би н-нас в смертн-ники не записал-ли, – добавил, шумно отхлебнув горячего чаю, остроглазый и бледный Йонас.
На латыша зашикали, обвиняя его в том, что он «каркает».
Повисло молчание. Кто-то жевал хлеб, кто-то размешивал сахар, стараясь не греметь ложкой по кружке.
– Вроде бы заснул, – сказал Арсен, и Степка понял, что говорят о нем.
– Слава тебе, господи, – пробурчал Кузьма. – Принесло же на нашу голову…
Степану стало обидно. Ведь он не сделал ничего дурного этим людям. Ну, да ладно – на обиженных воду возят. Переживем. Еще будет время показать, что он – свой.
– Давай, доставай скорее! – Степан решил, что этот юный нетерпеливый голос принадлежит Стасу.
Загремело стекло. Не громко, а так, словно кто-то в ладони пару рюмок перекатывал. Послышался дружный вздох.
– Люблю я! Страсть люблю шманать докторишек! – сладострастно приговаривал Стас.
– Тише ты, да? – буркнул на него Арсен.
– О! Вот это дело! – Кто-то потер ладони в предвкушении, скорее всего это был усатый и мрачный тихоня, представившийся Сашей. Видимо, в поле зрения, наконец, оказалось то, что смогло его оживить.
– Сколько здесь? Литр? – А этот глубокий, поставленный, как у актера или диктора радио, голос принадлежал Виктору. – Или около того?
– На всех хватит, Витек, – проговорил Арсен.
– Позвольте, а это что за ампулы? – спросил Виктор удивленно. – Их зачем вы притащили?
– Морфинчик, – сказал Саша, но скорее удрученно, чем радостно. А потом добавил еще более мрачно: – Охренеть, мужики.
– За эт-то расстрел-ляют, – высказался Йонас.
– На хрена было тащить наркотики? – прошипел Кузьма.
– Как на хрена? – удивился Стас. – Кузя, ты что – попутал? Спирт – это копейки, а морфин – золото.
– Расстрел-ляют, – повторил Йонас.
– Ну да! Аж два раза! – весело возразил Стас. – У меня все на мази, завтра сбагрю, и будем мы с вами в шоколаде…
– На место завтра отнесешь, – сказал строго Кузьма.
– Да чего вы, румяные? В госпитале такой шухер, что сам черт ногу сломит! – продолжал стоять на своем Стас. – Не сегодня, так завтра – в наступление. Никто не хватится! Парой ампул больше, парой – меньше…
– Эй, потише говори, ладно? – подал голос Арсен.
– Спирт – это я понимаю, – проговорил бархатисто Виктор. – Спирт – дело богоугодное. Но неохота лишиться головы из-за чьего-то обезболивающего.
– А вдруг завтра тебе, Стасик, ногу оторвет по самый зад? – это уже пробурчал в седые усы Саша. – Побегут за морфином, и окажется, что твою ампулу какой-то шустрый фраер на тушенку сменял.
– Да пошел ты… – бросил ему Стас. – Если продолжится та же песня, у нас скорее врачей не останется.
– Завтра вернешь ампулы на место, – повторил распоряжение Кузьма.
– Да как я верну?
– Как взял, так и вернешь.
– Ну, вы, мужики, и задачи ставите!
– А не вернешь, так может самострел с тобой приключиться, – добавил Саша скучным голосом. – Со смертельным исходом.
– Хорош пугать! – воскликнул Стас. – Пуганые уже!
– Молчи! Молчи, баран! – послышался шорох ткани. Очевидно, Арсен схватил Стаса за воротник гимнастерки. – Он проснулся! – проговорил солдат шепотом, имея в виду Степана.
Воцарилась тишина. Сидя с закрытыми глазами, Степка почувствовал тяжесть направленных на него взглядов. Он старался дышать ровно и не дергать глазными яблоками. Чувствовал себя Степан не в своей тарелке. Ему было так стыдно, словно это он украл из госпиталя спирт и обезболивающее. Свет электрической лампочки слепил его сквозь смеженные веки.
– Эй, Степан! – едва слышно позвал Арсен. – Ты спишь, брат?
– Степ-Степ-Степа! – Стас словно козла пытался приманить.
– Степ-па, ви спит-те? – спросил Йонас.
– Степочка? – бархатисто окликнул его Виктор.
Снова повисло молчание. Степан слышал, как бурчит в животе у Стаса и как потирает ладонью усы Саша.
– Да дрыхнет он без задних ног, – пришел к выводу Кузьма.
– Мне б в папаши полковника, и я бы дрых, как дитя – ни забот, ни хлопот, – подхватил Стас.
– Ладно. – Саша снова потер ладонями. – Пусть он спит, а мы пока по маленькой для успокоения нервов. И тоже – на боковую.
– Да, давай – по маленькой… По маленькой… – подхватили со всех сторон, забыв о недавнем споре.
Послышался звук свинчиваемой крышки, пахнуло характерно и жгуче. Забулькало – это спирт разбавили водой, чтоб получилось пойло не крепче водки. Еще через несколько минут Степка услышал шумные глотки, выдохи и довольное покрякивание. И вскоре кто-то потушил лампочку.
Вместо лица – темная костяная маска с блестящими из-под омертвевших век воспаленными глазами. Вместо рта – крокодилья пасть, полная мелких изломанных зубов. Вместо рук – кривые узловатые ветки. Вместо голоса – пронзительный птичий крик.
Степан проснулся в поту и с заходящимся сердцем. Было темно, кто-то похрапывал. Со стороны неплотно прикрытой двери тянуло холодом.
Старясь не шуметь, Степан поднялся, накинул бушлат и двинулся к выходу. Когда дверь приотворилась и в блиндаж проник жидкий предрассветный свет, Степка увидел, что народу в срубе поубавилось: очевидно, кого-то все же вызвали среди ночи в связи с вчерашней шумихой и обнаруженным «блюдцем».
Наверху Степан прокашлялся, словно заядлый курильщик. В поле зрения попалась великанская фигура капитана Слюсаря. Офицер шагал по грязи с таким видом, будто он – Петр Первый, инспектирующий строительство Петербурга. Направлялся капитан к «блюдцу», нависающему кормой над речными волнами. Удивительная конструкция пришлых на фоне разбитого траками берега и свинцового осеннего Дона выглядела словно ограненный драгоценный камень, втоптанный в дорожную грязь.
Степка кинулся за Слюсарем:
– Товарищ капитан! Разрешите обратиться!
…Ему выдали мыло, бритву и кусок тряпки, который мог сойти за полотенце, и Степка с удовольствием избавился от мягкой юношеской щетины на лице. Затем не выспавшийся парикмахер подстриг его «под ноль». Степан, сидя перед зеркалом, двумя руками ощупал ставшую непривычно маленькой и колючей голову. Ему казалось, что из отражения на него таращится незнакомый человек. В глаза необыкновенно сильно бросилась нездоровая худоба, выпирающие скулы и темные мешки.
Пять минут ушло на то, чтобы ополоснуться в реке. Вода была ледяной, и те, кто наблюдал за его ваннами с берега, лишь цокали языками. Выбравшись на стылую грязь, Степка растер себя полотенцем, да так, что кожа стала багровой.
А потом его сфотографировали на военный билет. Сделано это было каким-то застрявшим на плацдарме военным корреспондентом по просьбе капитана Слюсаря.
– Ежик. Ни головы, ни ножек, – так оценил обновленный облик сына полковник Стариков.
Степка поприветствовал отца рукопожатием: поймал за здоровое предплечье, к которому крепился протез, и осторожно, но крепко стиснул. Отец выглядел так себе, отдыхать этой ночью ему явно не довелось.
– Надо поговорить, – сказал Степан. – Если, конечно, у тебя найдется время.
– Я тебя искал. Идем к реке.
Голос отца был суховатым, бесцветным. Именно таким обычно сообщают дурные вести.
Они перебрались через заполненные водой рытвины, которые рассекали берег словно корявые шрамы. Взобрались на звено понтонного моста, что тяжело лежало на мелкой волне, уткнувшись в обросшие гнилостно-зеленым мхом камни. Металлическая платформа была залита грязной водой.
– Бать, я сюда выбирался, чтоб пришлых бить, – с ходу сказал Степка. – Мне б на передовую… – Он вопросительно поглядел на отца. – Чтоб я четко знал: с той стороны – враг, а с этой – свои.
Полковник Стариков смотрел на едва виднеющийся противоположный берег. Пальцами левой руки он потирал пластмассовые костяшки правой.
– В мотострелковые войска, – продолжал Степан. – Или в саперы, или в штрафбат, окопы рыть, хоть куда-нибудь…
– Стало быть, хочешь в пехоту, где «сто верст прошли и еще охота», – перебил его отец. – Стало быть, рвешься «на передок» подвиги совершать… А то, что враг сейчас здесь и среди нас, ты об этом подумал? Как болезнь, которую надо вытравливать антибиотиками. Как гниль, которую иссекают хирургически. Много ли мы добьемся на передовой, если пришлые подточат нас изнутри?
– Батя, да я все понимаю! – примирительно вставил Степка. – Нам в степи тоже приходилось биться и с махновщиной, и с мародерами. Да просто всяких врагов народа и ворюг наказывать…
– Пришлые коварны, их оружие – не только «блюдца» и энергопушки, а ложь и притворство, – продолжил полковник, точно пропустив Степкины слова мимо ушей. – Они изучают нас, они вживаются в наши шкуры. Они улыбаются, они плачут, они делятся с нами хлебушком, они показывают фотографии родных. У СМЕРПШа своя передовая, Степан, и если мы упустим этот фронт, то победы не видать как собственных ушей.