Максим Хилов – Манипуляция (страница 8)

– Как хочешь. Меня устраивает. Я надеюсь у тебя не хватит наглости отказаться от моего предложения подловиться?

– Когда-то я мог бы выкинуть нечто подобное.

– Я полагаю сноровка никуда не делась. Подтягивайся на Тверскую, приземлимся там, в каком-нибудь заведении. Покалякаем. Скажем к 22:00, идет?

– Замётано. Цифры твои?

– Да. Набирай не стесняйся.

– Скажешь тоже. Давай, до встречи. – я нажал на сброс и сбросились пятнадцать лет. Оказывается так просто. Пластмассовая фиговина способна управлять временем. Я убрал мобильник. Лёхе по всей видимости не было никакого дела до меня. Поэтому я заговорил первым:

– По-твоему мне стоило согласиться на встречу?

– Ты согласился? – удивился Лёха.

– Ну да. А что?

– Тогда другое дело. Я бы не стал, но решать тебе. Кто он вообще этот тип?

– Росли буквально вместе.

Лёха уточнил:

– Дружба до гроба; брат за брата, держимся командой; куда ты, туда и я? С этой серии?

– Примерно да.

– Знакомо – вздыхает Лёха.

      Периодически замечаю, как он пристально всматривается в тротуар, в проезжающие машины, в витрины, будто хочет запечатлеть, впитать всю эту нарядную дрянь. Вредную, но любимую, загазованную и приятно пахнувшую, полную лоска Москву.

– Не виделись лет пятнадцать – бормочу я.

– Ты это любишь. Я другое дело. Вот и Маринка говорила… А в итоге одни воспоминания. К чему они? Забыть. А как? Я бы не пошёл, честно. Совет то запросто, а самому какого… Но тебе лучше знать. Я по-другому не могу.

      Я плохо понимаю, о чём он говорит. Странный он сегодня какой-то. Только сегодня? Вскоре впадает в угрюмое оцепенение. Так и катим оставшийся путь в молчании. Не наедине, но одинокие. Не понятые, как и все.

      По всюду одно и тоже и в отражениях луж…

      Грязь.

Глава 5

5 глава.

Кому не доводилось лежать с гипсом на ноге? Три бесконечные недели. И никаких тебе передвижений, в то время, когда на улице конец марта и тебе двенадцать лет. Кассеты и диски с фильмами осточертели за три дня. По ящику ещё хуже. У интернета скорость 32 кб/1 с. И никому, как-будто ты не нужен и никому до тебя нет дела. Кажется, что не возможно, не получится пережить это время тянущееся бесконечно долго. Такое чувство, что вот на этом-то жизнь и споткнулась. Финал. Ох, уж этот максимализм! Даже в школу и то лучше. Лишь бы не в четырёх стенах. Лишь бы время перестало быть резиной.

У меня всегда возникало неприятное ощущение, когда я по-какой-то причине пропускал уроки. Сначала приходила обманчивая удовлетворённость, затем следовало разочарование. Я хорошо его помню. Остро. Ты уже не рад безделью, не рад быть вырванным из привычного ритма жизни. Ты словно в соре со временем. Твои одноклассники втянуты в общие процессы, заняты общими делами в перерывах между ненавистными уроками. И вдруг ты осознаёшь, что больше ни фрагмент, ни частичка, хотя и примитивного микроклимата. А когда ты в него возвращаешься, то встречаешь хитрые выражения лиц: глаза щёлочки, притворные улыбки. Ты чего-то не знаешь, что-то упустил важное. Накрывает впечатление, что успела смениться целая эпоха. И это за один день отсутствия. Три недели равняется целой катастрофе. Прошла целая, маленькая жизнь и вся мимо тебя. Вскоре, примерно через неделю твоего заточения, к тебе обязательно должны наведаться школьные друзья с агитированные, какой-нибудь юной особой с повышенной социальной самоосознаностью. Так будет. Это ритуал, если не сказать традиция. В один из твоих невольничьих дней тебе семейным голоском сообщат родители или бабушка и дедушка (неважно), что пришли дабы навестить тебя твои сознательные сверстники. Радости ноль. Ты то хорошо знаешь их истинные намеренья. Они пришли посмотреть неудачнику вынужденному в весенний радостный день валяться на кровати и мучиться от никчемного времяпровождения прямо в лицо. Эти маленькие садисты получают искреннее удовольствие, когда одному их собрату плохо. От нескладно наспех рассказанных новостей гудит в голове. От веселых лиц воротит. Чтобы они сейчас не говорили тебя это нисколечки не касается. Твоё пространство четыре угла, а граница вселенной – бетон. Золотая клетка и в детском разрезе восприятия всё так же клетка.

Есть и виновник моего временного выпада из жизни. Мы с Женькой лазили по гаражам перепрыгивая на бегу с одного на другой. Игра напрямую сопряжённая с риском сломать себе шею или получить другое увечье. По-большому счёту все наши игры так или иначе могли укоротить жизнь. Я думаю он сделал это специально, но не осознавал до конца последствий. Конечно он в отказе.

Отрицание – это первый принцип самозащиты, а потом просто стыдно признаться.

Он стоял в дверном проёме понурив голову и смотрел на меня из под светлых бровей. Взгляд его светло-синих глаз не был виноватым, а наоборот, чуть ли не вызывающим. Так он реагировал на чувство неловкости. Оно ему мешало и не нравилось.

Через не продолжительное время Женька садится на край моего раскладного дивана, на котором я исполняю мученическую роль и погружаюсь в неё ещё больше с его немым появлением.

– Неделя и уйдём на каникулы. – сообщает мне Женька – Всё. Ты как?

Я видимо должен воодушевиться этим заявлением, но нет. Я и сам это прекрасно знаю и без него. Я несколько дней уже, в тайне, передвигаюсь на своих двоих не смущаясь гипсом. Ему этого знать необязательно. Пусть и дальше пребывает в неведении. Он это заслужил. Он единственный, кто навещает меня стабильно каждый день. Она и то нет. У неё и без этого хватает посторонних дел. Она же ходит теперь на какой-то там кружок танцев. Деловая. Стала задирать нос.

– Да, никак. Не могу придумать, чем ещё можно заняться.

– Я принес сегодняшнюю домашку и уроки. Там не много.

– Все в лучшем виде? – спросил я и посмотрел на него многозначительно, словно царь на провинившегося подданного.

– Как всегда – повторяет он ежедневный ответ, как и требуется: смиренно.

Ему приходится все переписывать в двух экземплярах классные и домашние работы. Он якобы это делает из благородного побуждения выручить попавшего в беду друга. Мне иногда начинает казаться, что Женька и сам поверил в свой обман, потому что актёр он, скажем так себе. И ещё одно немаловажное обстоятельство: почерк. Все работы должны быть обязательно выполнены моим почерком. Это ему не под силу. Я точно это знаю. А ещё мне известно, кому это раз плюнуть. Но этот человек не прост, он и пальцем даром не шевельнёт. Из чего следует, что Женьке приходится чем-то жертвовать. Могу предположить, что жертвой выступают скудно накопленные карманные деньги. Ничего, сам виноват.

Не можешь сам – заставь; не можешь и это – плати.

– Хорошо. В этом только и радость.– ответил я с легкой улыбкой.

Я слышу скрежет зубов.

– Сегодня участковый в школе торчал, – сердито говорит Женька – некоторых вызывали к дирику в кабинет. С десятого пацаны конкретно на панике были.

– Хм… И что? – спрашиваю равнодушно, хотя и выдаю себя громким придыханием.

– Говорят у одного в портфеле наркоту какую-то. Травка или что-то вроде того. Не знаю. Влип, да?

Пока я тут валяюсь у них там вон что творится. Нет. Женька не отделается так легко.

– Фигня – сказал я специально его позлить. Он терпеть не может, когда с первого раза не верят его словам, – Кто-то, что-то увидел, как всегда толком ничего не знают и сразу начинают выдумывать.

– Да говорю тебе это я, я сам лично видел! – срывается он.

– Ну-у, это ещё ничего не значит.

Женька клюёт.

– И слышал! Своими собственными ушами.

– Во, гнать-то… Ага, ещё чего придумаешь? Они тебя сами позвали или напросился?

– Дундук ты что ли? Как тебе яснее сказать? Подслушивал я! Понял?! Стоял в фойе между дверей и подслушивал. Теперь ясно?

Я не торопился соглашаться.

– Хорошо, допустим – я ловлю себя на мысли, что пытаюсь подражать тому великому литературному сыщику созданному бурной фантазией одного известного писателя. Книгу про Шерлока Холмса принесла мне вчера Вика. Я успел прочитать несколько рассказов – Они громко говорили?

– А чего им стесняться? Мне их было отлично слышно и видно в замочную скважину.

Я пытаюсь припомнить как выглядит это отверстие. Я же его видел не единожды. Когда необходимо, как-будто специально не можешь вспомнить важные, мелкие детали. Всё дело в невнимательности или в чём-то ещё.

– Потом пришли его родители…

– И как они тебя не увидели? – перебиваю его.

– То есть они уже были там внутри – оправдывается Женька – ты меня путаешь. Из-за тебя всё забыл.

Я ехидно улыбаюсь. Всем своим видом даю понять: "ты мол дружочек попался". Он и не думает сдаваться.

– Петр Васильевич орал во всю глотку, что исключит его из школы. Это позор. И всё такое. Это кстати был Вовка – "Модный" из десятого "а". Родители у него на крутой, такой тачке прикатили. Все её облепили, пока они ему в тык вставляли.

– И что ты только один остался? Никто тебя больше не видел?

Женька вздыхает. Я чрезмерно пользуюсь своим положением. Он крайне терпелив.

– Дак, все убежали, кто тачку зырить, кто курить. Перемена короткая десятиминутка. Все сыкнули. Милиция так просто не наведывается.

– А ты?

Вопрос был не уместным. И всё же прозвучал. Женька ни раз доказывал, что кишка у него не тонка. Взять хотя бы тот случай. Прошлым летом он без раздумья, на спор лег на шпалы промеж рельс, перед движущимся на него поездом. Всё обошлось. Глупая шутка. Но факт остаётся фактом.