Максим Гуреев – Андрей Битов: Мираж сюжета (страница 64)
Он весь вибрировал.
Как ртуть.
Двигался постоянно.
Безостановочно говорил, гримасничал, крутил головой, плевался виноградными косточками.
Неуловим-неуловим совершенно!
Но отступать было некуда, и фотограф нажал несколько раз на спуск наудалую – «будь, что будет».
Попытка № 4 обернулась клоунадой, иначе и не скажешь.
Утратив всякое здравомыслие, думается, отчаяние тому стало порукой, Игорь Львович безо всякого предупреждения нагрянул к поэту, более того, навестил Александра Сергеевича в месте его уединения, его затвора.
Эту немыслимую сцену в своей повести «Фотография Пушкина» Битов описал следующим образом: «От нетерпения он прямо приник к окну: вот оно!..
Да, горела свеча… да, лежал в крошечной коечке человек и что-то так стремительно писал, будто просто делал вид, будто проводил волнистую линию за линией, как младенец… Как причудливо он был одет! В женской кофте, ночном колпаке, обмотанный шарфом… Но это был не Пушкин! Младенец был бородат и время от времени свою бородку оглаживал и охаживал, а потом снова проводил свою волнистую линию по бумаге.
Теряя рассудок, Игорь постучал в окно прежде, чем понял, что делает.
В исподнем, накинув тулуп, бородач вышел на крыльцо, прикрывая свечу ладонью. Вот это был портрет! Это был бородатый Пушкин! Странно колебались по лицу снизу вверх от свечи тени».
Безусловно, это был портрет, но снять его не представлялось никакой возможности! Однако Одоевцев все-таки взвел затвор и сделал кадр. Даже не посмотрел в видоискатель, а просто так наобум, доверился глазомеру и тому, что правильно выставил расстояние до поэта – 2,5 метра.
Пушкин, как впоследствии это будет делать Достоевский (Толстой, впрочем, тоже), яростно затряс бородой, но, разглядев в темноте своего молодого почитателя со странным металлическим устройством, напоминавшим поставленную на бок чернильницу, сменил гнев на милость. Даже погладил Игоря по голове и проговорил участливо – «бедный».
Счел его безумным, скорее всего.
С другой стороны, как тут не сойти с ума, отмотав кинопленку времени более чем на 150 лет назад.
И наконец, попытка № 5, имевшая место произойти в 1829 году.
Одоевцев-младший встретил Александра Сергеевича в пути, как утверждает Битов, «на маленькой мохнатой лошадке в сопровождении казака с винтовкой… в плаще и широкополой шляпе».
Фотограф и гость из будущего лукаво назвал себя Гансом Эбелем, ботаником из Вены (фамилия показалась сочинителю знакомой), а на плече у него висела классическая немецкая фотокамера Leica III (не Феликса Эдмундовича Дзержинского же вешать – ФЭД), что и понятно.
На просьбу господина Эбеля сфотографироваться на память,
На том и порешили.
Игорь-Ганс Одоевцев-Эбель сделал несколько снимков и, убедившись в том, что счетчик кадров остановился на цифре 36, смотал пленку и вынул кассету из фотоаппарата.
Предположительно вылет назад в будущее состоялся от Фонтанного дома.
Сфотографировать проживавшую тут с середины 1920-х до 1952 года Ахматову было бы куда сподручнее, но Игорь Львович оказался в этих краях не в то время и с другой целью. Впрочем, снимали Анну Андреевну предостаточно, да и сам Битов сохранил о ней ряд своеобразных и вполне кинематографичных воспоминаний.
Воспоминание первое
Автору 26 лет. Он приходит к Ахматовой, чтобы подарить ей свою первую книгу «Большой шар». На титульном листе он оставляет подпись «Анне Андреевне». Ахматова царственно перелистывает книгу и, наткнувшись на подпись, поднимает на Андрея глаза:
– Городничихе что ли?
Битов унижен.
Воспоминание второе
На вопрос Анны Андреевны, понравилась ли ему ее новая книга стихов, он отвечает неловко:
– Я не мастер говорить комлименты…
– Да, вы не мастер, – грозно звучит в ответ.
Битов растоптан.
Воспоминание третье
Комментируя описание Андреем 80-летней старухи, Анна Андреевна высокопарно произносит: «Да что вы об этом, молодой человек, знаете».
Битов уничтожен.
Тут действительно не до съемок…
Но вернемся к Одоевцеву-младшему, что меж тем уже вернулся в наше время.
Приветствия и недоумения, восторги и зависть – было всё вперемешку.
Но каковым же оказалось разочарование многочисленных исследователей жизни и творчества великого поэта, да и самого Битова, когда по возвращении путешественника во времени были проявлены его слайды.
Читаем в повести: «Нет, Игоря не в чем было упрекнуть: он не засветил… Но только тень, как крыло птицы, вспархивающей перед объективом, и получилась».
Стало быть, ни бородатого Пушкина, ни Пушкина, вкушающего виноград, ни Александра Сергеевича на мохнатой лошадке, ни, в конце концов, спины поэта и его поношенного сюртука не получилось, только какие-то всполохи, световые и цветовые пятна, стены домов, закатная река и чья-то растрепанная борода (мы знаем чья).
И всё!
Филологическое сообщество негодовало, фотографическое смеялось: «Не засветил пленку, уже хорошо!»
Игорь был унижен, растоптан, уничтожен.
Он, конечно, пытался оправдаться, сетовал на несовершенство аппаратуры и пленки, на психологический шок, от которого он так и не смог отойти, оказавшись рядом с поэтом, на то, что стал жертвой рукоприкладства некоего «спортивного, поджарого полковника» по фамилии Ланской, а еще почему-то обвинял во всем Карла Павловича Брюллова – великого живописца, ровесника и современника Пушкина, не написавшего портрет Александра Сергеевича. «Вот кого я еще не прощаю – так это Брюллова!.. тоже мне, Рубенс, европеец дутый!» – передает негодование Одоевцева-младшего Битов.
Впрочем, история о том, как Карл Павлович отказался подарить Александру Сергеевичу картинку вопреки его мольбам и вставанию на колени, в повести «Фотография Пушкина», как бы сказали в годы
Спишем это на эмоциональность Игоря Львовича, не знавшего дневниковой записи живописца, ученика Брюллова и однокашника Гоголя по Нежинскому лицею Аполлона Николаевича Мокрицкого: «25 января 1837. Сегодня в нашей мастерской было много посетителей – это у нас не редкость; но, между прочим, были Пушкин и Жуковский. Сошлись они вместе, и Карл Павлович угощал их своей портфелью и альбомами. Весело было смотреть, как они любовались и восхищались его дивными акварельными рисунками, но когда он показал им недавно оконченный рисунок “Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне”, то восторг их выразился криком и смехом. Да и можно ли глядеть без смеха на этот прелестный, забавный рисунок…
Пушкин не мог расстаться с этим рисунком, хохотал до слез и просил Брюллова подарить ему это сокровище; но рисунок принадлежал уже княгине Салтыковой, и Карл Павлович, уверяя его, что не может отдать… обещал Пушкину написать с него портрет и назначил время для сеанса. На беду, дуэль Пушкина состоялась днём ранее назначенного сеанса… Брюллов жалел душевно о ранней кончине великого поэта. Он упрекал себя в том, что не отдал ему рисунка, о котором тот так просил его».
Вот этого кадра – «Пушкин, стоящий на коленях» – и не хватало автору, когда он перебирал снимки, сделанные Игорем, пытался найти среди них хотя бы одну карточку, о которой он мог бы сказать, «да, это снял я». Но нет, не находил, только «необыкновенная, бессмысленная красота отдельных снимков… буря, предшествовавшая облачку… молодой лесок… замечательный портрет зайца на снегу: в стойке, уши торчком, передние лапки поджаты; арба, запряженная буйволами, затянутая брезентом, вокруг гарцующие абреки; рука со свечой… волны, несущие гробы».
Впрочем, известно, что в 1912 году забавный эпизод
Выходит, что даже в писательском воображении Битова кадра с Пушкиным не существовало.
Дерево Битова
В 1980 году от Литфонда СССР Битов получил однокомнатную квартиру на улице Краснопрудной 30–34, с. 1, в ведомственном доме Министерства путей сообщения.
«В ней раньше жил архитектор этого дома Бубнов, очень милый человек, фронтовик, потерявший руку… У себя в квартире он сбивал с потолков лепнину. Считал, что она там лишняя… Рядом тут был Аптекарский переулок… Было смешно получить такую рифму по жизни» (из интервью А. Г. Битова от 3 октября 2011 года).
Борьба с архитектурными излишествами в отдельно взятой квартире, где остатки лепнины были, пожалуй, единственным отзвуком высокого стиля, выглядела довольно сюрреалистично, если учесть, что мебели как таковой здесь не было, а спал Битов на двери, под углы которой были подложены покрышки все от того же ВАЗ-2104.
Этакая келья, место уединения, башня Вячеслава Иванова на Таврической, но в самом центре Москвы рядом с метро «Красносельская».
Через несколько лет Андрей также стал владельцем дачи в Переделкине. Этот широкий жест Секретариата Правления СП СССР и Литфонда СССР он прокомментировал так: «Я думаю, это было сделано с тем, чтобы я от безысходности не сбежал на Запад» (после публикации «Пушкинского дома» в Штатах и скандала с «Метро́полем» печатать Битова в СССР перестали).
Вот уж воистину – «в России чем хуже, тем лучше». Получается, что ничего не оставалось, как писать