Максим Гуреев – Андрей Битов: Мираж сюжета (страница 63)
Переводчик Виктор Голышев замечал: «Вокруг английского и русского слова разные облака смыслов… Желательно в этот мир как-то влезть, увидеть картинку, участвовать самому в диалоге… Неважно, как ты эту картинку представляешь, но ты картинку будешь описывать, а не слова. Неважно, как эти люди говорят в голове у автора, – важно, как они у тебя в голове говорят, тогда у тебя появляется свобода».
После завершения работы над книгой Битов убирал воронку ото рта и смотрел в небо, говорил сам себе: «Это не камни. Это облака».
А эхо еще долго потом разносило его слова по дворам-колодцам и старому заброшенному саду где-то в дачной местности, по острову и берегам реки, по тому пространству, что было к его (эха) перемещению приспособлено абсолютно.
Известно, что если на фотографии облака получились контрастно, пронзительно, то все находящееся под ними и не разобрать в чернильном мареве. И, наоборот, если облака вышли блекло, меркло, то наземное существование представляется вполне разборчивым и даже привлекательным (это при условии, что не будешь пялиться вверх, но лишь – смотреть себе под ноги, например, на свои до блеска начищенные яловые сапоги, те самые).
Да, бегущие в вышине облака символизируют свободу. Однако тут, как и всегда, когда речь заходит о свободе, нужно выбирать – либо горние сферы, либо юдоль дольних страстей, во что верить и где жить, о чем писать и где публиковаться – в «Советском писателе» или в «
Битов продолжал смотреть в небо: «А вообще надо признать, что мы не хотели и не хотим свободы. Мы воли хотим. Ну так мы жили, живём и будем жить вольно. А свобода – это же обязательства, законы. Пусть прозвучит банально, но свобода – это личные обязательства перед Богом, перед совестью, перед семьёй, перед тем, что ты творишь в искусстве».
Стало быть, выбор может носить факультативный характер, а печататься можно и в «Советском писателе» (вариант – в «Молодой гвардии»), и в «
В один из дней лета 1985 года писателю в голову пришла мысль, что Пушкина надо сфотографировать. Скорее всего, эта дума посетила Битова во сне, как раз накануне его пробуждения, потому что именно в это время видения носят характер наиболее яркий и безумный.
Так как заниматься фотографией он бросил давно, то, с одной стороны, знаниями в области фотохимии и фототехники он обладал достаточными, но, с другой, практический навык съемки утратил совершенно, соответственно, выполнение столь непростой задачи сочинитель возложил на «молодого нервного человека», филолога по образованию, имевшего опыт фольклорных экспедиций и умевшего пользоваться фотоаппаратом – Игоря Львовича Одоевцева.
Но почему именно на него?
«Да потому что был он сыном… да-да, сыном Левушки Одоевцева и Фаины из “Пушкинского дома”», – строится предположение. «Вот такой способ продолжить традицию, реанимировать семью», «вернется героем, получит, быть может, разрешение на право продолжения рода» (А. Г. Битов).
Скорее всего, причиной появления этой идеи стало острое чувство несправедливости, довольно часто сподвигающее творца на разного рода дерзости (это особенно свойственно русскому писателю). Читаем у Битова: «Первая фотография, как известно, появилась в России в сороковых годах девятнадцатого века. Большой удачей нашей науки являются фотографии Гоголя… и других немногих современников Пушкина (декабристы Н. А. Панов и С. Г. Волконский, П. А. Вяземский, великая княгиня Мария Николаевна, промышленник А. А. Бобринский. –
План, как можно исправить эту досадную ошибку, в писательском воображении родился в то безымянное летнее утро, – а именно, при помощи старинной трости «с откидывающимся плетеным сиденьицем для пожилых и больных грудной жабой» (времелет «Расход-3») перенестись, вернее, перелететь в пушкинский Петербург, встретить поэта и сфотографировать его на фотоаппарат ФЭД-2 или на Leica III (уточнения последуют ниже).
Итак, узнав о возложенной на него автором столь важной и необычной миссии – «заснять всю жизнь Пушкина скрытой камерой», Игорь Львович переволновался преизрядно, у него закружилась голова, запершило «в горле от сухости петербургского воздуха», потому как он – «потомок невских наводнений» испытал нестерпимое чувство жажды.
Перелет героя во времени Битов – заслуженный пассажир «Аэрофлота» и прочих авиакомпаний – описал со знанием дела: «Как билось его сердце! Игорь летел, и под ним шуршали времена, уходили, как в воронку, грибовидные облака, и вылетали обратно бомбы, зарубцовывалась Земля, покрывалась мегаполисами и населялась человеком, рассыпалась на города, городишки и деревеньки, зарастала травой и лесом, оживала птицей и зверем… Заходы солнца сменялись восходами, и солнце с частотой велосипедных спиц мелькало с запада на восток. Нам не понять, что с ним творилось… “Подлинное течение времени”, – наконец догадался перевести я, а Игорь уже так давно пролетел! Пролетает над Аптекарским островом, отвоевав обратно две войны, летит где-то меж двух революций: там закладывают дом, где когда-нибудь… родится автор. Но голова у автора трещит сейчас, путает шестидесятые с восьмидесятыми (да! да! двадцатого…) – а Одоевцев уже в том веке (нет, нет, не в двадцать первом, а – девятнадцатом!) путает восьмидесятые с шестидесятыми».
Не обошлось, разумеется, без воронки времени, в которую сочинитель привык дудеть, а в данном случае он втянул в себя воздух, чтобы пустить время вспять.
Наконец по громкой связи сообщили: «Старинная трость с плетеным
Рейс не задержали.
Первым делом, прибыв в столицу Империи образца 20-х–30-х годов XIX столетия, Одоевцев-младший заглянул в окно дома поэта, разобрало любопытство: «лампа горит, дети его, мал мала меньше, рядком сидят и чай пьют, все сплошь косые, как их мама, и со стульев по очереди падают».
Конечно, Битов не смог сдержать улыбки, потому что увидел в эту минуту вовсе не Игоря Львовича, но Даниила Ивановича Ювачева-Хармса, повисшего на жестяном отливе окна, извивающегося, комично вытягивающего подбородок, сучащего тонкими худыми ногами в воздухе и наконец падающего на мостовую.
Попыток запечатлеть Александра Сергеевича было несколько.
Попытка № 1 закончилась для Игоря плачевно. Только и успел расслышать наш незадачливый фотограф высоко и визгливо выкрикнутое откуда-то сверху, словно из поднебесья – «Никифор! Сколько раз тебе говорил: ЭТОГО не пускать!». И тут же лицо Никифора – круглое, красное, пахнущее дворницкой и дешевым табаком, нависло над Одоевцевым-младшим близко-близко, нарушая всяческую
Тут уж не до съемок, разумеется!
Хорошо, что аппаратуру не разбил, демон!
Оказавшись на улице, Игорь Львович зачем-то, сам не зная зачем, сфотографировал Мойку в закатных лучах дневного светила и чью-то бороду, неожиданно вошедшую в кадр. Снимать ее не хотел, но не снять не мог, отчего разозлился на себе еще больше. Впрочем, автор тут же успокоил своего героя – без этой бороды никак, Федор Михайлович тут постоянно ходит и оказывается в самое неподходящее время в самом неподходящем месте.
Попытка № 2 стала примером того, как не надо снимать портрет человека. Однажды настиг Александра Сергеевича на Невском. Заложив руки за спину, поэт шел мимо книжных лавок. Игорь догнал его, но так и не набрался смелости окрикнуть его. Так и шел за ним вслед, проклиная себя за нерешительность и робость, так и смотрел неотрывно на его спину и плешь, на поношенный сюртук и пуговицу на хлястике, которая была готова вот-вот оторваться. И в конце концов не нашел ничего лучше, как незаметно оторвать ее. «Единственный и был у него трофей! Игорь пришил пуговку внутрь нагрудного кармана, и сердце его стучало о пушкинскую пуговицу при каждой встрече. А Пушкин продолжал ходить с одной пуговицей», – сокрушенно сообщает читателю автор, потому что при таком положении дел снять портрет не получится ни за что. Только смазанные варианты спины, затылка, да хлястик не в фокусе. А ведь сказано – никогда не снимай человека со спины! Прописная истина, которую, увы, «молодой, нервный человек» не знал.
Попытка № 3 почти удалась.
Волею судеб Игорь оказался в обществе поэта.
«Александр Сергеевич не ожидал постороннего. Взгляд его скользнул по Игорю косо. Игорь был представлен и от многости того, что хотел бы вложить в первую же фразу, что-то лепетнул почти односложное.
Александр Сергеевич зацепил его взглядом чуть более пристально, приколол, как бабочку. Однако, показалось, Игоря не признал… Тут же уселся около вазы с виноградом и стал быстро-быстро его щипать, виноградину за виноградиной, цепляя своими огромными ногтями, более походившими на когти» – так описывает диспозицию Битов.
Снимать в такой обстановке Одоевцеву еще не приходилось. И дело было даже в не в том, что портретируемый сидел перед ним на расстоянии вытянутой руки, а это обязывало ко многому, а в том, что небольшая светосила объектива «Индустар» и низкая светочувствительность пленки (а заряжена была, по словам автора, слайдовая пленка, которая, ко всему прочему, не подходила для искусственного освещения) требовали для фотографирования длинных экспозиций, то есть Пушкин должен был замереть перед фотокамерой на секунду-другую, что было невозможно в принципе.