Максим Гуреев – Андрей Битов: Мираж сюжета (страница 52)
2 января 1979 года.
Окна комнаты № 8 Центрального дома литераторов (ЦДЛ), расположенного на улице Герцена (ныне Большая Никитская) в Москве, запотели и на них, как в детстве, можно рисовать пальцем, проделывать
Здесь идет расширенный секретариат Московского отделения СП СССР, посвященный выходу альманаха «Метро́поль».
Битов видит сидящих в президиуме Феликса Кузнецова и Егора Исаева, Юлию Друнину и Станислава Куняева, Булата Окуджаву и Николая Грибачева, Михаила Алексеева и Александра Михайлова. Руководящий состав Московской писательской организации в полном составе, и настроен он весьма решительно.
Секретариат открывает Феликс Феодосьевич Кузнецов (это он, как мы помним, помог Битову решить жилищный вопрос) и докладывает по существу – в обход правления Московского отделения СП рядом советских литераторов машинописным образом был издан литературный альманах, который, скорее всего, они переправят на Запад и там напечатают.
По комнате № 8 разносится гул негодования, смешки, выкрики.
Слово берет Василий Павлович Аксенов (член СП СССР с 1960 года), один из создателей «Метро́поля». Он сообщает собравшимся, что передавать альманах на Запад никто не собирается, более того, издатели «Метро́поля» хотят отнести его товарищу Стукалину и просить издать альманах в СССР (Борис Иванович Стукалин (1923–2004), председатель Комитета по печати при Совете министров СССР, заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС. –
И вновь собрание наполняется криками и язвительными замечаниями – «если каждый будет собирать альманах и ходить к Стукалину, что же из этого получится?» – «Русского леса не хватит», – звучит в ответ. Также с мест доносятся реплики: «Товарищи катятся по наклонной плоскости, намазанной мылом»; «в альманахе хорошо у тех, кто и сам хорош»; «это глубокая антисоветчина, против которой мы, как граждане и коммунисты, будем протестовать»; «зачем протаскивать в литературу голую порнографию?»; «не в том слава литератора, чтобы обследовать общественные нужники».
Слово вновь берет Аксенов, он сравнивает «Метро́поль» с джазовым «джем-сейшеном», где каждый музыкант в праве играть свою тему, называет альманах «незаредактированным сборником», пытается говорить о творческом поиске. Его принимают в штыки.
Неожиданно встает Битов и предлагает присутствующим прослушать статью богослова и публициста Виктора Тростникова (автора альманаха) о философском обосновании поиска в литературе.
Предложение встречают со смехом – «нет, уж увольте».
Битов садится на свое место и отворачивается к окну.
Проделывает пальцем в инее глазок и сквозь него смотрит на улицу.
В это время со стороны улицы Герцена в окно восьмой комнаты заглядывает автор и приникает к
А внутри говорят все вместе, хором – Фазиль Искандер (автор альманаха) и Егор Исаев, Евгений Попов (автор альманаха) и Николай Грибачев, Василий Аксенов и Юлия Друнина, Лазарь Карелин (секретарь правления МО СП) и Юрий Грибов (главный редактор «Литературной России»).
Даже Андрей Битов что-то говорит.
То есть автор видит самого себя, что-то говорящего о «нормальной литературе», но его перебивают.
Наконец над столом президиума возвышается фигура Феликса Кузнецова.
Жестом он приглашает собрание к тишине, и тишина наступает.
Звучит постановление секретариата: «Считать альманах делом недопустимым, безыдейным, низкохудожественным, противоречащим практике советской литературы… Если альманах будет напечатан за границей и составители [или] авторы совершат эти действия, поставить вопрос об исключении из СП СССР».
На этих словах Феликса Феодосьевича
Через три дня после описанных выше событий в передаче радиостанции «Голос Америки» «В мире книг» литературовед, издатель, профессор Мичиганского университета Карл Проффер, в 1978 году издавший «Пушкинский дом» Андрея Битова, сообщит о желании опубликовать и «неподцензурный» альманах «Метро́поль» в своем издательстве «Ardis Publishing». Следует признать, эта новость стала неожиданностью для большинства авторов сборника (выходит, что В. П. Аксенов сказал неправду?).
Вскоре это произошло – альманах был напечатан сначала в виде репринта, а затем переиздан в новом наборе.
Ответ Московского отделения СП СССР последовал незамедлительно: «Любые попытки оторвать художников от корневых гуманистических традиций русской советской литературы терпят неизбежный провал и конфуз. Так получилось и с организаторами альманаха “Метро́поль”, пытавшимися под предлогом “заботы” о советской литературе добиться от нас публикации сочинений не только антихудожественных, но и идейно несостоятельных, – в противном же случае вызвать дежурные сетования буржуазных средств массовой информации о мнимом отсутствии “свободы слова” в СССР. Альманах этот, где в обилии представлены литературная безвкусица и беспомощность, серятина и пошлость, с полным единодушием осудили ведущие наши писатели и критики, по заслугам оценившие этот сборник как порнографию духа».
А потом последовали репрессии (как и было обещано в постановлении секретариата от 22 января 1979 года) – писатели Виктор Ерофеев и Евгений Попов были исключены из СП СССР. В знак протеста из Союза вышли Семен Липкин, Инна Лиснянская и Василий Аксенов, который вскоре выехал в США и был лишен советского гражданства. Тогда же в Штаты уехал и Юз Алешковский, один из авторов альманаха.
Фазиль Искандер, Белла Ахмадулина и Андрей Битов подписали письмо протеста, пригрозив секретариату выйти из Союза писателей, если Ерофеева и Попова не восстановят в писательской организации.
На фоне разразившегося международного скандала, за метропольцев вступились Уильям Стайрон, Артур Миллер, Эдвард Олби, Джон Апдайк, Курт Воннегут. Изгнанникам было предложено вернуться в СП, но при условии признания ими факта участия в антисоветской деятельности. Естественно, что ни Виктор Ерофеев, ни Валерий Попов на такое «предложение» не согласились. Соответственно, в Союз писателей их не вернули, а из СП СССР Битов, Ахмадулина и Искандер так и не вышли.
На следующий день самоходная десантная баржа «Танкист» (в 1970-х на Соловках находилась база ВМФ СССР) вышла из гавани Благополучия и взяла курс на материк.
Андрей покидал Остров, на который он больше никогда не приедет.
Будет помышлять о нем, конечно, вспоминать его в своих текстах («Шел рассказ об аресте… потом о Соловках (она ездила навещать графа, а тот был страшный кошатник и развел семнадцать кошек, так когда переезжал с командировки на командировку, то кошек – в мешок и с мешком на новое место), было это сорок пять, нет, сорок шесть лет назад, – и она опять заразительно смеялась»? Из повести А. Г. Битова «Вкус»), но так и не приедет.
Не судьба, видимо.
А яловые сапоги высохли, снова начищены до блеска, и уже ничто не напоминает о вчерашнем восхождении на Голгофу, разве что стертые в кровь ноги еще дают о себе знать.
Это как фантомные боли, когда ощущение сопричастности с тем, чего никогда не переживал и что никогда не видел (как с давкой на Цветном бульваре во время похорон Сталина), становится особенно мучительным.
Дорога лежит в Ленинград, надо навестить мать.
Из дневника Ольги Кедровой: «Накануне вечером заезжал (Андрюша), ужасно усталый… Он добрый и через край устал, где уж тут писать. А время безжалостно, преступно вытесняет возможность и самую по́ру его творчества… Если удастся Переделкино, хоть немного передохнет».
С каждым приездом город все более и более сжимался до расстояния от Московского вокзала до сначала Аптекарского, а потом улицы Достоевского, куда переехала мать.
ДОМ же, напротив, увеличивался, растягивался, разрастался и одновременно терялся где-то между Москвой и Ленинградом. А в доме том была «…судьба. Она происходит с теми, кто не смог стать нами, даже если хотел, а так и остался, присев на краешек наших глиножелезных форм, поместив себя так же ненарочно в этой жизни, как кому-то мама, чья-то бабушка или просто дальняя тетя… Это и есть понятие народ – и уж не песенки, не березки – народ, то есть, Божья судьба, которая с кем-то еще на Земле происходит. Среди них все те, кто был, кого нет, кого и не было. Все, что я любил, все, что люблю еще по своей остаточности, все, что у меня было и все, что у меня осталось – очень мало – но это теперь уж все, что я люблю. Судьба – народ, народ – судьба; я, отлученный, сбоку. Пока не выйдет вся зависть, пока не помещу оставшуюся от меня щедрую крошку на загребущую ладонь – до тех пор, никогда, не пройду туда, где все как на ладони, куда калитка всегда настежь» (из рассказа Андрея Битова «Судьба»).
Первое, что требуют открытая дверь или распахнутая калитка – вышагнуть из них, начать путешествие, чтобы предпринять попытку (это уже потом станет ясно, что она лишена всякого смысла) уйти от судьбы. Расконвоированный советский странник мечется между городами и островами, морями и горами, пустынями и тайгой, вчерашним и сегодняшним, выбивается из сил, как птица, которая может жить только в движении, потому что в противном случае, она упадет и разобьется.