Максим Гуреев – Андрей Битов: Мираж сюжета (страница 47)

А ведь на этом приблатненном пути места Пржевальскому и Миклухо-Маклаю не было категорически, и Георгию Леонидовичу пришлось приложить немалые усилия, чтобы путешествие его сына продолжилось в нужном направлении.

И вот теперь спустя 25 лет Андрей Битов шел по улице Миклухи-Маклая в Москве и думал о том, что он, наверное, не способен ни к чему иному, кроме как к писательству, которое для него было даже не профессией, службой или просто приятным времяпровождением, это был род внутренней жизни, особенностью его физиологии, если угодно, желанием понять, кто ты такой и что происходит вокруг, а еще во многом, конечно, недугом, позволяющим преодолевать другие недуги как душевные, так и физические, преодолевать время и пространство.

О том, что время изменчиво и непостоянно, мы уже рассуждали.

Но вот пространство?

Как быть с ним?

Существует ли оно на самом деле?

Оно факт лишь географической науки или плод воображения?

Из записных книжек Битова: «25.12.68 Рождество. Я в Кенигсберге (еще один средневековый город. – М. Г.). От него ничего не осталось. Один милый мостик с видом на канал и развалины Кафедрального собора. Единственное место, где ничто не загораживает. Поклонился Канту, о котором знаю только, что по его прогулкам сверяли часы и что во время войны его памятнику отхватили голову и дурацкую надпись какого-то остряка по этому поводу. Два солдата стояли у его могилы, и я вдруг всерьез подумал, что они ее охраняют. Хотел перешагнуть цепь и не решился. Один из солдат спросил закурить, а спички у него были…»

Кант скончался в Кенигсберге 12 февраля 1804 года, произнеся перед смертью – «Es ist gut» («Это хорошо»). И потом 16 дней горожане шли к его гробу, чтобы проститься.

И вновь доминируют средневековые страсти древнего города, где культ мертвых подразумевает поклонение не тому, кем усопший был, а тому, кем он будет после воскресения мертвых, всеобщего восстановления, именуемого Апоката́стасисом, где нет места скорбям и разочарованию.

Читаем у Битова: «Ощущение было такое, что вот впервые местность не разочаровала меня. Да она, как всегда, оказалась не такой как моя воображаемая открыточка… Она (местность) оказалась лучше, точнее, чем я мог бы подумать».

Уточнение местности происходит, соответственно, в ходе путешествия, в ходе приложения к ней (к местности) не неких умозрительных абстракций, но живого опыта и наблюдений, физических усилий и душевных переживаний.

Ну что же, получается, что Москва уточняет пространство и прострацию Ленинграда, а Ленинград – инфернальность и бескрайность Балтийского побережья.

Начиная с конца 1960-х бегство в Калининград и его окрестности стало для Битова опытом очередного странствия по империи. Тем более что семейные обстоятельства тому во многом споспешествовали.

Владимир Александрович Паевский, доктор биологических наук, орнитолог, главный научный сотрудник Зоологического института РАН, научный сотрудник Зоологической станции «Рыбачий» на Куршской косе вспоминал: «Андрей Битов впервые появился на нашем полевом стационаре в августе 1969 года. Приехал он вместе со своей второй супругой Ольгой Шамборант, посещавшей нас и ранее, сотрудницей известного московского Института химии природных соединений (ныне Институт биоорганической химии). На нашем стационаре, удалённом на 12 километров от ближайшего поселка (поэтому в просторечии мы и называли наш стационар “Двенадцатый”), мы жили маленьким сплочённым коллективом, насчитывающим тогда всего четыре человека…

Битов приезжал к нам на долгие сроки в летние сезоны многих лет, регулярно – до начала 1980-х годов. Впоследствии он также иногда появлялся на Куршской косе, но уже кратковременно. Поселялся Андрей в разных местах нашего пункта, иногда на чердаке… Жили мы практически бок о бок, с общей столовой, где вечерние чайные, а иногда и не только чайные, посиделки, обсуждение суеты нашего маленького мирка и мира окружающего с новостями, услышанными из всяких радиоголосов, и при этом – анекдоты и дружеское подшучивание, перемежаемое вдруг выросшей в разговоре очередной научной проблемой – вот обычная картина того времени. Занимая разные помещения в наших домиках-лачугах, Андрей Битов творил там ставшие современной классикой романы, включая “Пушкинский дом”, и часто осчастливливал нас возможностью читать это в рукописи… Однако беседовать с Битовым было нелегко, поскольку его философски-образная манера мыслить, подчас парадоксально, иногда с трудом понималась в обычном разговоре. Говорил мне Андрей и о том, что обычная человеческая жизнь протекает внешне спокойно, без всяких эксцессов, и задача прозаика должна состоять в изображении внутренней психологии героев на фоне этой якобы обычной спокойной жизни, а не ставить их в искусственно создаваемые автором внешние критические ситуации».

«Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни», – приходится повторять вслед за Антоном Павловичем, наблюдать окружающих персонажей, всматриваться в самого себя пристально, препарировать в своем роде, одиночествуя при этом, разумеется.

Интересно, что в 2007-м году, оказавшись в Крыму, точнее, в поселке Орджоникидзе, об этом же рассуждал и «русский Сэлинджер» Саша Соколов: сюжет, нарочитые коллизии, критические ситуации, интриги – все это на потребу, все это жанровое кино, выдуманное режиссером по законам зрительского восприятия, когда с первых кадров становится ясно, что будет происходить и чем закончится действо. Быть в роли демиурга, безусловно, лестно, пригодно, чтобы потешить собственное самолюбие – точно знать, что было, не испытывать никаких сомнений в происходящем сейчас, наконец, ведать, что будет – во многом упрощает задачу форматирования текста, который в таком случае можно просто собирать как пазл, но тогда в нем не будет ни дыхания слова, ни точного звучания, ни уникальной интонации.

Просто пересказ придуманного сюжета.

Поэпизодный план.

Диалоги, арифметически выверенные языковые конструкции, филологическое чинопоследование, кандидатский минимум, в своем роде.

Битову явно претит нечто подобное, и его роман-диссертация превращается в псевдороман, в пародию на диссертацию. Тем более что писатель хорошо помнил отзыв о его текстах Леонида Максимовича Леонова: «Парень способный, но совершенно не хочет работать над словом». И его ответ классику советской литературы тоже не шел из головы: «Поскольку я уже тогда (в 1965 году. – М. Г.) был убежденным противником “работы над словом”, полагая, что не я над словом, а оно надо мной должно работать, то вполне согласился с мнением мэтра».

Ответ, в котором нет ни доли ёрничанья, но авторская и во многом гражданская позиция, когда внутренняя психология героя, его стиль значительно выше его манеры, его умения социализироваться, быть не тем, кто ты есть на самом деле.

Однако у известной смелости сочинителя свято соблюдать одиночество как единственный источник вдохновения была и оборотная сторона, восходящая к хрестоматийной набоковской надменности. Не случайно во время работы над «Пушкинским домом» Андрей читал именно Владимира Владимировича.

Ольга Шамборант писала впоследствии: «Битову почти никто не был нужен, он сам очень быстро стал молодым дарованием и мэтром в одном флаконе… Битов требовал поклонения, а сам в себе сомневался, ориентировался не на восторги читателей, а на Высший Суд. Расчет в быту, в отношениях с Издателем был для него неуклюжей попыткой соответствовать делам человеческим, по сути, ему неинтересным».

Двухкомнатную квартиру на 12 этаже в доме 132, корпус 4 по улице Профсоюзная Ольга Георгиевна получила от института в 1973 году. Сюда из Кузьминок, где Ольга жила с родителями и сестрой, а также после долгих скитаний по съемным квартирам они и въехали с Андреем.

Здесь в 1977 году у них родился сын Иван.

Читаем в дневнике Ольги Кедровой: «1977 г. 28/V скончался Горя. С декабря Андрюша стал москвичом. 21/IX родился Ванечка».

Дневник выступает в роли приходской книги крещений и отпеваний, в роли безответного свидетеля течения жизни (вести его Ольга Алексеевна начала именно в 1977 году, после смерти мужа), когда «род проходит и род приходит», как сказано у Экклезиаста, которого именно в это время Ольга Кедрова прочитала впервые.

Последние годы Георгий Леонидович Битов много болел, постепенно и неотвратимо утрачивая интерес к жизни, все более уходя в себя, в свою болезнь (он пережил несколько инфарктов), он совершенно перестал интересоваться архитектурой, угасал на глазах, страдал, «проклиная беспомощность любых глотаемых лекарств» (О. Кедрова).

Воспоминания об ушедшей жизни теперь были частью какого-то далеко и безнадежно запрятанного архива, разрозненные части которого лишь изредка можно было обнаружить в записках Ольги Алексеевны.

Читаем: «Удивительно, но за 48 лет, мой отпуск рядом с Горей мы провели только три раза: в 1931 году в Петергофе…проводили дни на кегельбане, а вечером бывали на концертах. Там я слышала и видела живого Зощенко. Что читал не помню, а внешне вижу: небольшой, желтое лицо, никакого позерства… В 1955 году в Зеленогорске… И, в последний раз, в 1960 году в Сартавала». Были еще редкие встречи в Сочи, на стройке «Металлурга», где работал Георгий Леонидович, возвращения в Ленинград из бесконечных командировок и совместные поездки на дачу, но это уже незадолго до Гориного конца.