Максим Гуреев – Андрей Битов: Мираж сюжета (страница 46)
Чтение закончено и автор продолжает свою прогулку по бульварному кольцу.
Вспоминает, как впервые оказался «в Тбилиси еще в эпоху раздельного обучения. Мне было пятнадцать, то есть эта раздельность имела уже принципиальное значение. С большим волнением стоял я перед могилой Грибоедова. Пытаясь быть честным, могу признаться, что к “Горю от ума” это мало относилось – чувство мое было к могиле, и оно было сродни зависти. “Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!”… Это ли значит, что “юность витает в облаках”: быть похороненным и оплаканным на чужой земле могло показаться мне счастьем!.. Как сказал один великий русский писатель: только русский мальчик способен, засыпая в мягкой постели, мечтать о страдании, о заточении в тюрьму, о каторге. Не уверен, что он прав во всех словах этого утверждения, но я – мечтал. На этой могиле я хотел умереть от любви» («Грузинский альбом» А. Г. Битов).
Уже в сумерках сочинитель поднимается на пригорок у Трубной площади и оказывается под стенами Рождественского монастыря, откуда в блеклых огнях уличных фонарей можно разглядеть пойму реки Неглинки, давно упрятанной в подземелье…
Во сне средневековый город кажется абсолютно пустым.
Разоренным.
Неживым.
Читаем в повести Битова «Человек в пейзаже»: «Я вскарабкался по обрыву. Никогда, ни в каком буреломе не можете вы наблюдать той мерзости запустения, как в разоренном культурном пространстве! О, насколько одичание дичее дикости!.. И ветер победно шуршит в помойке, бывшей когда-то храмом или кладбищем. Раскачиваются ветки, перекатываются банки, перекати-полем скачет газета. Произрастают кирпичи и мерзкие кучки. Вспархивают вороны, кружась над былым, не над настоящим. И слой сквозит сквозь слой, как строй сквозь строй. И вот из слоя в слой, оскальзываясь и огибая, попадаешь во внезапную точку, и в ней острый, со свистом (отнюдь не облегчения…) вдох прервет тебе прокуренную грудь: отсюда все видно! Все как было. Каким образом всегда сохранится эта единственная точка, уже не зрения, а – луча, с которой вы очнетесь и вспомните, именно
А было это тут в 1953 году так.
Из воспоминаний очевидцев:
«– Мы пересекли улицу Кирова (ныне Мясницкая) и вместе с массой народа пошли по Сретенскому бульвару в сторону Трубной. Но люди шли не по бульвару (вход на него был перекрыт), а по тротуару с левой стороны. Вдоль тротуара стояли грузовики, чтобы никто не мог выйти на проезжую часть дороги. В грузовиках были солдаты. Таким образом, огромная масса народа оказалась зажатой между стенами домов и грузовиками. Движение застопорилось. Возникла страшная давка, поскольку сзади напирали все новые и новые люди, а продвижения вперед почти не было… Потом я узнал, что именно там, в конце Рождественского бульвара перед Трубной площадью, куда я не дошел совсем немного, была ужасная мясорубка. Известно, что Рождественский бульвар круто спускается вниз к Трубной площади. Но выход на площадь был перекрыт. Люди, оказавшиеся перед Трубной площадью, были просто раздавлены сзади идущей вниз по уклону толпой. Погибла масса народа».
«– Вышли мы у Трубной и оттуда – по Петровским линиям. Толпа была страшная, посередине улицы стояли грузовики с солдатами в открытых кузовах, и тут вдруг еще пустили конную милицию, она с двух сторон прижимала людей. Началась жуткая давка, крики, что-то невозможное. Солдаты, кого могли, выхватывали к себе на грузовики. Нас с подругой тоже втащили на грузовик, порвали пальто, но это неважно».
«– Потом я слышала, что как будто рано утром следующего дня после похорон чистили улицы и бульвары, по которым шла толпа. И оттуда грузовиками вывозили башмаки, галоши и всякую потерянную одежду. Передавали эти рассказы шепотом и только близким знакомым».
«5 марта 1953 года умер известно кто» (и хоронили 9 марта того же года тоже известно кого) – интересно заметить, что это единственная точно указанная в «Пушкинском доме» дата. В остальных случаях Битов обходится «196…» годом, не уточняя и не акцентируя, в том смысле, что времени нет, но оно есть, вариативно, иначе говоря.
В главе «Фаина» Второго раздела романа автор замечает: «Опустив отрочество, начиная юность, мы опять совпадаем с датой. Той самой, которой определена вся первая часть, все отбытия героев и, главным образом, возвращения… Там эта дата не названа, быть может, именно потому, что причинна. Здесь же – как же еще начать историю первой любви? – здесь же назовем эту дату без причины: 5 марта 1953 года…».
Средневековые страсти древнего города беспричинно всколыхнули воображение простодушного автора (под
А дворник-татарин меж тем продолжал мести листву уже где-то в самом конце Яузского бульвара, бормоча себе по нос:
Битовская Москва наяву началась в Теплом Стане, именно там, где сейчас он спит в автомобиле ВАЗ-2104: «Я сменил много квартир, но никогда не жил на улице, носящей какое-либо советское имя: нарочно их избегал. Зато долго обитал в Теплом Стане – мне нравится это старинное название».
Теплый Стан, Коньково, Беляево – местность в конце 1960-х – начале 1970-х панельно-деревенская.
По воспоминаниям Дмитрия Александровича Пригова, оказавшегося в тех же краях в те же годы (в Беляево), пасшиеся во дворе коровы любили заходить в подъезд, дабы отдохнуть в холодке и подремать, привалившись к почтовым ящикам.
Провинция, русская глубинка, да и только!
При этом именно здесь, на юго-западе столицы в 1960-х годах сложился гигантский советский наукоград (что, разумеется, не афишировалось), целый, говоря современным языком, кластер академических институтов, исследовательских и научных центров: Институт органической химии им. Н. Д. Зелинского, Институт молекулярной биологии им. В. А. Энгельгардта, Институт элементоорганических соединений им. А. Н. Несмеянова, Институт общей физики им. А. М. Прохорова, Институт физической химии и электрохимии им. А. Н. Фрумкина, Институт динамики геосфер им. М. А. Садовского, Институт геологии и разработки горючих ископаемых, Институт биоорганической химии им. академиков М. М. Шемякина и Ю. А. Овчинникова. В последнем, как мы уже знаем, работала недавняя выпускница биофака МГУ Ольга Шамборант.
Определенный контингент обитателей панельных десяти- и двенадцатиэтажек на Островитянова и Удальцова, на Профсоюзной и Академика Волгина, на Теплого Стана и Обручева (по большей части это были сотрудники означенных выше исследовательских центров и НИИ, а также переселенные сюда из центра города потомственные москвичи) во многом сформировал особую атмосферу этих мест, о которой спустя годы Д. А. Пригов высказывался следующим образом: «Люди кричат, выкликая приветствия и лозунги независимости Беляево. Надо сказать, регулярно в течение многих лет целые депутации приходят ко мне и просят принять титул герцога Беляевско-Богородского со всеми вытекающими из этого политическими и социальными последствиями, с признанием полного и неделимого суверенитета нашей славной земли Беляево. И она, поверьте, достойна этого… Между прочим, Беляево и теперь сохраняет черты загородности. Здесь происходит некоторое экранирование от всех центральных проблем… Никакой промышленности, воздух чище, рядом зона отдыха огромная, вообще не чувствуется перенаселения. И я за эти годы настолько сжился с этим районом, что меня давно не покидает одна важная идея: быть герцогом Беляевским».
Институт, в котором работала Ольга, располагался на улице Миклухи-Маклая – именно так она была записана в справочнике московских улиц 1969 года. Можно себе представить, каково же было изумление и в то же время воодушевление Битова, когда он оказался на улице имени того, чей портрет некогда висел в детстве над его кроватью, портрет «нашего Робинзона», так как портрет другого «Робинзона», Николая Михайловича Пржевальского был, увы, недоступен, а говорить о портрете Сталина, думается, здесь уже неуместно.
Получается, что Андрею было необходимо перебраться из Ленинграда в Москву, причем не в центр города, а на юго-западную окраину столицы, чтобы вернуться назад.
Он вернулся и в 1969 году написал следующий рассказ под названием «Пятый угол»: «В последний год войны и сразу после мы образовали шайку, шаечку под красивым названием “Пятый угол”. Собственно, ничего страшного, при моем участии, мы не успели сделать: мы курили, закладывали руки в карманы, пытались плеваться подальше, кривили рот, будто у нас там фикса; выменивали бляхи на кепки и кепки на бляхи; играли в пристенок и в “маялку”; воровали обеспеченно и по мелочи – у соседей и родителей; надув из соски большой водяной пузырь, гасили тоненькими струйками примуса в студенческом общежитии; лазили по подвалам, сараям и руинам; писали учителям гангстерские записки квадратными буквами и считали свою жизнь пропащей. Старшему было одиннадцать, младшему (мне) семь. Я был корешем старшего. Одному мне удалось, с активной и болезненной помощью отца, “завязать”, и я бездарно прекратил карьеру, свернув с пути, так точно намеченного на всю жизнь».