Максим Гуреев – Андрей Битов: Мираж сюжета (страница 48)
Может быть, теперь, урывками бывая в Ленинграде, Андрей – «молодой мэтр», многодетный отец, смог посмотреть на своего стареющего отца по-другому, не как Одоевцев, а именно как Битов. Другое дело, что «Пушкинский дом» к тому времени уже был написан, и прежнее ви́дение своего горемычного сыновства так и осталось на бумаге, во многом питая жалость к образу сочинителя, романтизируя его.
Автор жалеет сам себя и от этого ему становится тошно, потому что он знает о себе все, помнит собственное жестокосердие, помнит, как был несправедлив к отцу, как не читал его письма и прятал их, как боялся предстать перед ним слабым и потому всегда шел в наступление, как предпочитал ему мать и отворачивался от него, когда видел в его глазах слезы, не находя в себе сил утешить его, а еще помнит, как бесился, когда понимал, что похож на него.
У Ольги Шамборант в ее книге «Признаки жизни» есть очень интересное рассуждение на эту тему: «Доводилось ли вам сказать что-нибудь как-нибудь – и вдруг почувствовать, что в вас это сказал ваш отец или кто-то другой родной старший. Да и не только в словах. Вдруг с какого-то возраста начинаешь мочь взглянуть на себя со стороны и видишь свои ужимки, манеры, способ жизни, и видишь одновременно, что прямо блоками как-то получено от родителей».
Битову, без сомнения, довелось
Причем впервые это было описано еще в рассказе «Но-га» в 1962 году (когда родилась дочь Аня):
«Он подошел вплотную и вдруг взвизнул:
– Негодяй!
Как-то неуверенно и неловко, покачнувшись, ударил мальчика по щеке. Рука его сразу повисла, а губы запрыгали.
– Ты хоть о матери-то подумал?! Ну, ладно, меня ты не любишь… я знаю… хоть в день рождения… Но мать!.. Неужели ты?.. – он осекся и испуганно посмотрел на мальчика.
Мальчик закрылся локтем и зарыдал сильнее…
Было очень больно – и тогда он почувствовал на лбу слабое, жалкое, чуть дрожащее прикосновение руки отца. Он схватил эту руку – она была горячая, сухая, со вздутыми суставами пальцев – и прижал к щеке.
– Ты не сердись, папочка… – всхлипнул он. – Уроки я приготовил. Честное слово, папа…
Губы у отца запрыгали, и он отвернулся».
И вот Георгия Леонидовича не стало.
Его сын Андрей вспоминал: «Отец уже не выходил на улицу… Я застал свое сорокалетие в Москве. Он успел меня поздравить по телефону… Через час… Когда я прилетел первым рейсом и стал одевать отца и просунул руку под поясницу… то было последнее его тепло…
Смерть была мгновенна. Он о ней даже не подозревал. А он ведь так ее боялся. Последний день был даже какой-то легкий, хороший…
Лицо у него было красивое, ясное. Кровоподтек на лбу – ударился, когда упал, – почти незаметен. Так ведь, оказывается, врач сказал, больно ему не было: падал он уже мертвый. Он умер даже прежде, чем встал. Мертвый встал и упал…
Но через год он наведался лично, во сне. Будто на улице встретился».
И вот Георгия Леонидовича не стало (повторим это).
Его жена вспоминала: «Горю видела сегодня во сне. Приехал, будто из командировки, только что и стоит у взъерошенной постели, среди общего ералаша…» (О. Кедрова).
Дед умер, и через шесть месяцев после его смерти «среди общего ералаша» родился внук.
Из дневника Ольги Алексеевны: «Приехала Оля, и Ванечка ходит, вцепившись в ее колено, не отпуская ни на минуту».
Вероятно, это еще один из миражей повторяющегося сюжета, прописанного самой жизнью, запечатленного в воображении автора на кинопленке, срезки с которой валяются в корзине под дедовым столом.
1941 год.
Кадр второй – в комнату вбегает мама, снимает Андрюшу с кровати и берет его на руки.
Кадр третий – они вдвоем едут в пустом трамвае, который гремит на стыках, затем разворачивается на кольце, останавливается, и они выходят.
Кадр четвертый – Андрюша с мамой входят в квартиру бабушки, и он ни на минуту не отпускает руку матери…
Иван Андреевич Битов переживет Андрея Георгиевича Битова на три года. Он уйдет из жизни в возрасте 44 лет. Его отпоют в Покровской церкви на Красносельской, где в 2018 году он присутствовал на отпевании своего отца.
Битов проснулся, оттого что в машине стало душно, просто нечем дышать…
Заглушил двигатель.
Вернул сиденье в исходное положение и приоткрыл дверь.
Потянуло утренней московской свежестью, и стало легче.
Вышел из машины и закурил.
Невольно бросил взгляд на уродливый панельный зиккурат, нависший над ним. Там, на двенадцатом этаже, под самой крышей, в окне на кухне горел свет.
«Оля проснулась, ей на работу»…
Надо уезжать.
Запустил двигатель, вспомнил, как, когда только начинал водить, запоминал мнемонически: «Р-р-р! – на первой передаче до шестидесяти, р-р-р! – на второй до девяноста, р-р-р! – на третьей до ста тридцати, р-р-р! – на четвертой сто шестьдесят. Так едет только 412-й! Так мощно трещит только он! Он отрывает звуки летки-енки, назойливой как пластырь, от моих ушей».
Но то Москвич-412.
ВАЗ-2104 – совсем другое дело…
Через два года после рождения Ивана Андрей и Ольга расстались.
Об этом периоде жизни сына Ольга Кедрова скажет впоследствии: «Андрюшина жизнь запутанная: дети у совсем разных женщин, детей он любит, работать некогда и негде, работать хочется и нужно».
В сборнике «Жизнь без нас» Битов писал: «В 1979 году оказался без дома. Без работы, без семьи, без денег – без всего, кроме автомобиля. Ночевал по друзьям, по мастерским: найти меня было невозможно. Никто и не искал.
Так проходит год… заезжаю я по какой-то более чем редкой надобности к бывшему теперь тестю в Кузьминки. Звонок. Вот те на… Кузнецов Феликс Феодосьевич (Ф. Ф. Кузнецов (1931–2016) – литературный критик, первый секретарь правления Московской писательской организации СП СССР, директор Института мировой литературы им А. М. Горького
– Ты развелся?
– Да.
– Тебе негде жить?
– Да.
– Мы дадим тебе квартиру…
И получаю ордерок на Краснопрудную улицу…»
Докурил.
Свет на кухне на двенадцатом этаже погас.
«Сейчас Оля выйдет, надо уезжать».
Дворами выбрался на Профсоюзную и поехал в сторону центра.
Осмотр квартиры на улице Краснопрудная, 30–34, с.1, был назначен именно на сегодня.
Расконвоированный, или Остров Битова
Свое первое путешествие 10-летний Андрей совершил в Кореиз вместе с мамой в 1947 году.
Начало было положено и уже на следующий год состоялась поездка в латвийские Дубулты.
В 1949 году Ольга Алексеевна, Александра Ивановна, Олег и Андрей побывали в Нальчике и на Эльбрусе. Это путешествие, как известно, влюбило Битова в горы «до беспамятства», привело к занятиям альпинизмом и поступлению в Горный институт.
В 1950 году приключилась Одесса, а на следующий год Абхазия.
В 1952 году вместе с мамой и бабушкой Андрей проехал по Военно-Грузинской дороге, посетил Гори и скромное жилище товарища Сталина.
А в 1953 году по Великой Степи в загробное царство Эрлик Номун-хана на лошади Пржевальского этот самый товарищ отправился в последнее свое путешествие.
Сам же Николай Михайлович Пржевальский, чей предполагаемый портрет висел над кроватью Андрея, возложил при этом будущему автору руку на плечо, а другой обвел бескрайние просторы отечества, как бы говоря при этом, – сколь все-таки безгранична и непостижима ширь этой Империи.
Вспоминая данный жест великого путешественника, Битов впоследствии скажет: «Первым, кстати, понял, что Россия – это империя, Петр. И он назвал себя императором. И он был первым, кто догадался, что Россия – не страна, а континент… Как образовался этот континент? Откуда такое пространство? Я думал об этом всю жизнь».
Пожалуй, единственной возможностью осмыслить эту Ойкумену является способность перемещаться по ней, совершать хождения, как бы сказали на рубеже XV–XVI веков, дабы самому стать частью овеществленного времени, выраженного в предметах и пейзажах, в перемене освещения, времени суток и времен года, в смешении антропологий, верований, традиций и стилей. Другое дело, что, начиная путешествие в поезде или на самолете, в автомобиле или на борту океанского лайнера, волей-неволей становишься участником некоего метафизического странствия внутри самого себя, то есть обретаешь возможность одновременно находиться в потоке событий и одновременно над ним.