Максим Гуреев – Андрей Битов: Мираж сюжета (страница 38)
Очередная попытка работы в большом кино, предпринятая в 1977 году, неожиданно стала успешной. В ограниченный прокат вышла картина Анатолия Эфроса «В четверг и больше никогда», сценарий к которой написал Битов. Вернее, это был даже не сценарий в привычном понимании этого слова, но киноповесть под названием «Заповедник».
Это было кино, которое Андрей видел сам, извлекая из памяти эпизоды, лица, фразы, и записывал ровно так, как эти видения посещали его. Картина вырастала из текста, и по сути сама был текстом, то есть средоточием смыслов и знаний. Именно в этом и заключалась ее абсолютная правдивость, она была прожита и, безусловно, узнаваема. По крайней мере, для тех, кто близко знал автора.
Читаем в «Заповеднике»: «Сумерки, сгустившиеся почти в ночь. Потрясающая тишина. Можно различить большую избу, неясную, как стог, и совсем невнятные очертания служб. Высокий, сомкнувшийся к ночи лес вплотную подошел к дому. В окне затрепетал и пропал слабый огонек. (На этом фоне начинаются титры.)
На крыльцо, прикрывая ладонью свечу, выходит странная фигура в длинной рубахе, в мерцающем свете свечи более походящая на призрак, чем на человека. Это высокая громоздкая старуха с девичьей седой косой через плечо. Поверх рубахи накинута драная китайская стеганка, шитая крупными, вроде астр, цветами. На ногах надрезанные тапки».
Это Екатерина Андреевна – мать главного героя фильма Сергея Андреевича. Она живет на кордоне в заповеднике вместе со своим мужем, отчимом Сергея – Иваном Модестовичем.
Читаем далее: «Здесь: узенькая, тщательно застланная девичья кровать, бамбуковый шаткий столик. Над столиком висит старинная миниатюра – портрет дамы начала прошлого века.
Старуха отпирает ларец – весьма условный замочек очень потайным ключом, – достает потрепанный бювар с монограммой… Тоненькая пачка писем, перевязанная веревочкой, с запиской под веревочкой: “Прошу сжечь”, фотографии… Мальчик, курносый, деревенский, не знающий смерти и уже опаленный войной лейтенантик… гипсовой рукой держится за высокую, породистую, хорошо сохранившуюся свою мамочку… А вот и Сергей Андреевич с ракеткой. Тяжелое лицо старухи на миг светлеет и красивеет, чуть напоминая ту, молодую, на фотокарточке.
“Наконец-то все дела улеглись и спят, – пишет она, – и у меня есть секунда написать тебе хоть несколько строк. Наверное, и я начала сдавать, потому что времени свободного совсем не стало. Как бы я хотела приехать к тебе в Москву!.. Наверно, так же, как раньше мечтала переехать. Видно, не судьба. Видно, опять тебе надо приехать к старухе. Сереженька, мой милый, как я по тебе соскучалась! Что это за жизнь такая, что близкие не могут быть вместе!.. Я бы приехала, но на кого мне оставить зверей и Ивана Модестовича. Он совсем отбился от жизни: днем спит, ночью ест, только молоко и пряники, ты же его знаешь, все у него болит, уже и одеваться сам не может… Он по тебе тоже очень скучает, приезжай…”».
И вдруг мы понимаем, что перед нами Ольга Алексеевна Кедрова, которая извлекла из отцовского стола семейные реликвии, рассматривает их, делает записи в дневник, в свой «безответный собеседник», которому она поверяет сокровенные мысли и переживания, через который она метафизически общается с сыном.
Иван Модестович тоже узнаваем – это и Азарий Иванович (Аза), и Модест Платонович (дядя Диккенс), и Георгий Леоидович, и Алексей Алексеевич Кедров одновременно.
И наконец, Сергей Андреевич – это, разумеется, сам Андрей.
Никого лучше, кроме как свою семью, автор не знает, и потому именно о ней он решает снять кино.
Обстановка узнаваема. Она уже была описана и в «Жизни в ветренную погоду», и в «Пушкинском доме», и в «Улетающем Монахове». Она еще найдет свое отражение в предполагаемом «Чужом человеке». Она прельщает своей фактурой, интонацией, она располагает к рефлексии, ее смело можно назвать чеховской, когда гордость неприкаянна, стиль изначален, а достоинство немногословно.
«Поразительны достоинство и точность этого господина! Как он не пользуется стилем – и как из этого именно вырастает стиль! – писал о Чехове Битов. – Пальто он носил толстое, драповое. А навстречу ему, в тумане, шел какой-то другой – непроспавшийся, непохмелившийся человек. И вдруг Чехов понял, как тому холодно… Потому что ведь тебе холодно… – а ему же, “тому” же, “другому”, – тоже холодно! Так же холодно. И не иначе. И как-то он понял, что так же холодно было тогда, в Иерусалиме, в ночь на Страстную пятницу. И понял апостола Петра, который жался к огню».
Хотя события в «Четверге…» происходят летом, но все персонажи почему-то кутаются – Екатерина Андреевна (ее в картине играет Любовь Добржанская) в китайскую стеганку, Иван Модестович (Иннокентий Смоктуновский) в оренбургский платок, Сергей (Олег Даль) ходит в свитере.
Всем холодно. Это будто бы экзистенциальный чеховский холод, который нездоровый человек испытывает даже в летнюю жару, холод одиночества, недолюбленности, внутренней пустоты, и остается только говорить без умолку, произносить бессвязные речи, прятаться за словами, за звуками как за музыкальными тактами.
Битов пишет: «Рты раскрываются все более страстно, лица искажены… Молния выхватывает их из мрака.
Корреспондент (
Директор (
Степанов: Корова со стабильной нервной системой дает на 25 процентов больше молока-а-а…
Харитоныч: В Кельне от паров рассыпаются известковые плиты собора-а-а…
Корреспондент: Вода из реки Огайо разъедает железо турбин…
Директор: В Токио засыхают едва расцветшие вишни…
Степанов: Полицейский в центре Нью-Йорка вдыхает сто-олько газов, будто он выкурил 40 сигарет!..
Иван Модестович: Если опустить в автомат монету, в маску поступает соответствующая порция кислорода…
Хором: Аллилуйя, аллилуйя! Аллилуйя, аллилуйя!
Дерево. Вокруг стена ливня.
Под деревом – звери».
Синкопой в данном диковатом хоре голосов вполне могут звучать реплики Любови Андреевны Раневской и Бориса Алексеевича Тригорина, Леонида Андреевича Гаева и Ивана Романовича Чебутыкина, Василия Васильевича Соленого и Петра Сергеевича Трофимова.
В этой разноголосице, в этой какофонии, где каждый по-прежнему остается наедине с собой, причиняя тем самым боль своему ближнему, и проходит чья-то жизнь, которую замечают лишь тогда, когда она внезапно прерывается.
Фильм заканчивается смертью Екатерины Андреевны.
Человеческая суета, запоздалые эмоции, нахлынувшие воспоминания выглядят беспомощно и глупо на фоне неподвижной, но не равнодушной природы – лес до горизонта, заливные луга, песчаный берег реки.
К берегу привалилась лодка, в которой сидит Сергей.
«Что ж я наделал-то?» – как бы задает вопрос он самому себе, понимая, что оказался для матери тем самым чужим человеком, о котором уже шла речь в начале этой главы, и что уже ничего нельзя вернуть, что лучше бы это он ушел навсегда, застрелился бы, например. А на самом деле это он взял, да и застрелил косулю из заповедника.
Сидит в лодке, обхватив руками голову.
На берегу Стикса сидит?
А у паромщика Харитонова прозвище Харон Хароныч, кстати сказать.
Нет, никуда Сергей Андреевич не переплыл и никого не перевез – даже самого себя перевезти он не может.
Финальные кадры картины – сквозняк гуляет по пустой веранде, двигает занавески, двери открыты, кажется, что еще минуту назад здесь были люди, но теперь тут никого нет.
Голосов не слышно.
После просмотра фильма Ольга Кедрова оставила в своем дневнике следующую запись: «Смотрели “Четверг…”. Досадно – от озвучания стало хуже. Голоса у обоих “главных” пустые, невыразительные, теряется текст… Добржанская слаба не только для первой роли, а вообще, “не может”. Центр тяжести перешел на Даля, а он безжизненный, какой-то марионеточный актер. Глаза рыбьи, лицо навязчиво однообразное… Жаль сценария, несмотря на Эфроса, оператора и Смоктуновского неравноценность актерской игры кадры рассыпает».
О реакции Андрея на эти слова матери мы ничего не знаем, но понять Ольгу Алексеевну можно. Вероятно, она впервые увидела себя и свою семью со стороны, более того, глазами собственного сына, и взгляд этот, казавшийся предсказуемым и хорошо знакомым, оказался неведомым и непредсказуемым категорически. Вдруг выяснилось, что сын все видел совсем по-другому, иначе, и только теперь, когда ему исполнилось 40 лет, это стало понятно.
Получился какой-то неведомый кинотекст какого-то неведомого Андрея.
Из дневника Ольги Кедровой: «Человеку кажется, что он живет одну жизнь. Он просто не замечает, сколько различных их у него, уже не говоря о том, что жизнь совершенно ра́зна, когда меняется людское окружение, с непохожестью отношений, направляющих сам круг мыслей, заполняющих голову. Ведь человек – это только разные его мысли».
Сказано у Апостола Павла в Первом послании к Коринфянам: «Надлежит быть и разномыслиям между вами, дабы открылись между вами искусные». С одной стороны, разномыслие следует понимать, как разность в нравах и характерах, воспитании и образовании, темпераменте и стиле поведения, когда из многих характеров складывается единый образ глубокий и разносторонний. Но с другой – разномыслие внутри человека есть залог многих