Максим Григорьев – Украинские преступления против человечности (2022-2023) (страница 14)
«Я находилась в бомбоубежище завода “Азот” с 6 марта по 24 июня (2022 года). Почти 3,5 месяца. Одно время нас было 300 с небольшим человек.
Однажды пришли украинские военные и заявили нам: “За территорию вот этого забора не выходить. Выйдете — будем стрелять”.
У нас был один мужчина, восемьдесят лет, и он очень часто ходил в город. Такой бесстрашный человек был, дедушка, очень часто ходил в город. Они его заприметили, что он туда-сюда ходит, и предупредили, сказали, чтоб мы ему передали, что, если хоть еще раз он появится вот на той стороне, они его застрелят.
Он хотел вывести людей. После этого он не появился, потому что его предупредили, что его застрелят. Он уже больше не выходил».
«Со второго апреля мы с семьей были на “Азовстали”. Заехали дети. Они сами заводчане. Вот и забрали нас в бункер.
Слышали про российские гуманитарные коридоры, но украинские ребята, короче, солдаты нас просто не пускали.
Мы сели в автобус и доехали до центральных проходных, и нас развернули обратно, короче. ВСУ сказали, что никакого зеленого коридора нет, и как бы разворачивайтесь и все. Несколько раз пытались выходить.
ВСУ непристойно себя вели с нецензурной бранью, короче говоря... Ну, в общем, нелицеприятные такие вещи.
Мариуполь — это такой город, все-таки у нас многонациональный город. У нас нет вот этого националистического, нацистской такой, ну я не знаю, как на Западной Украине там, нет у нас такого, понимаете. Если так оно и дальше будет, то Украины просто не будет. Или будет там кусочек какой-то небольшой. Просто все люди начнут понимать это».
«Эвакуация происходила в условиях обстрела украинскими войсками, а ДНР освобождало нам дорогу для эвакуации. Большие такие выстрелы были, громкие. Минометы или я не знаю, какие еще могут быть. Были украинские снайперы. Вот как единичные выстрелы».
«8 лет мы с ними сталкивались, но в последнее время зашли “азовцы” и “Правый сектор”. Это уже нелюди. Сосед выходил из дома, так они ему мешок надели на голову. Он из поселка выходил, а перед тем как выйти метров за 100—200, пакет оставил дома. Там документы были. С поселка выходишь, и у нас там пункт украинский стоит, ну вот они мешок ему на голову. Проверили телефон, и все нормально и чисто. Сказали, все — иди.
А он: “Ну, ребята, дайте забрать документы”. Один на него автомат поставил и сказал: “Иди, или мы тебя расстреляем”.
Они же, когда вода кончалась, даже выйти нам не давали. Хотя мы стояли возле дороги, а рядом бочка стояла, но они все равно не дали. У них столько ненависти».
В разделе III «Обращение с лицами, находящимися во власти стороны, находящейся в конфликте» в статье 78 «Эвакуация детей» Дополнительного протокола к Женевским конвенциям от 12 августа 1949 года, касающейся защиты жертв международных вооруженных конфликтов, также указано: «В каждом случае все стороны, находящиеся в конфликте, принимают все практически возможные меры предосторожности с целью избежать создания угрозы для эвакуации».
Собранные Международным общественным трибуналом по преступлениям украинских неонацистов и их пособников (М. С. Григорьев и др.) и Фондом исследования проблем демократии многочисленные свидетельства жертв и очевидцев доказывают. что в районах боевых действий украинские вооруженные силы и нацподразделения не только не предпринимали мер с целью избежать создания угрозы эвакуации, а целенаправленно препятствовали эвакуации, в том числе уничтожая и обстреливая участвовавших в ней женщин и детей.
Целый ряд жертв и свидетелей украинских преступлений подробно рассказывают, как ВСУ целенаправленно и в пределах прямой видимости вели огонь по ним и другим эвакуируемым.
«Эвакуировали нас штурмовые отряды под обстрелами, когда украинцы были совсем рядом и видели, что русские зашли. По ним ложились мины и снайпера били, несмотря на это ребята из штурмового отряда несли лежачих бабушек в одеялах. Ребята погибали, спасая чужую жизнь, но при этом они спрашивали, где мирные, и доставали их. По рации постоянно слышали 200, ребята погибали. В нашем населенном пункте они вытащили всех. У нас было две лежачие бабушки, так они притащили их в простынях. Притом что дома у нас всех были разрушены и по колено все было в кирпичах, провода оборванные и деревья посеченные. Бежать без ничего было тяжело, а нести еще и человека это еще тяжелее. Спасибо ребятам, которые были в обвесе, но все равно помогали бабушкам и несли сумки мамам, у которых были детки.
Притом что украинцы заявили, что в селе никого нет, там было около 300 человек. Когда Украина сказала, что там никого не было, тогда нам стало действительно страшно. Если украинская власть заявила, что нас нет, то они хотят скрыть свои преступления».
«Я был в больнице. Как раз мне прокапали антибиотики и сказали, что через 5 дней закончится капельница и больше лечения никакого не будет. Смысла нахождения в больнице я не видел, и тут же товарищ сказал, что соседи выехали на нескольких машинах на Виноградное. У них получилось прорваться туда... у кого получилось, а у кого нет. На следующий день он ко мне пришел и сказал, что переговорил с женой и готов выехать. У меня тут уже лечения никакого не было, но делать что-то надо было. Выезжали дворами и прятались. Единственное место, улица Азовстальская, я знал, что там все простреливается.
Там стреляли по людям, которые уходят. Стреляли со стороны Украины, они не давали выехать. Может, нужно было им, чтобы люди оставались там».
«15 марта (2022 года) приехал дядя Ковалев Павел Николаевич из поселка Ялта, вывезти нас к себе.
На своем автомобиле приехал. Забрать меня, брата, бабушку и маму. Загрузили машину вещами, повесили белый флаг, сделали из швабры, намотали белую тряпку и на зеркала намотали белые тряпки, чтоб нас не трогали. Выдвинулись по старой улице Орджоникидзе в сторону Таганрогской трассы.
На подъезде к 51-й школе нас украинцы начали расстреливать. Автомат или пулемет, непонятно было. Пули быстро пролетали. Брата убили, машина заглохла, дядя вышел ремонтировать, его походу снайпер снял, потому что он вышел и сразу упал. Я получил ранения, потом маму задело чуть-чуть и бабушку тоже чуть-чуть задело, но они, слава Богу, живы. Погибли дядя и брат. У меня ранение в голову. У мамы и бабушки головы черкнуло чуть-чуть. Там какие-то люди кричали: “Люди, идите сюда к нам во двор”. Мама с бабушкой пришли туда. Я выпал с машины, встать на ноги уже не мог, нога и рука отказали. Потом мирные жители волонтеры шли мимо, перенесли меня на тряпках во двор. В частный дом. Там мы пробыли 12 дней. Мама обрабатывала мне раны на голове, как могла. Через 12 дней, 26-го числа, чеченцы пришли на проверку. Они всех проверили, оказали мне первую медицинскую помощь. 27-го числа вывезли меня в Новоазовск. После Новоазовска меня погрузили на первой же машине скорой в Донецк. Провели четыре операции».
«26 марта 2022 года пытались выехать из города в сторону Новоазовска через Сопино и Ляпино. На пересечении проспекта Победы и улицы Межевой было попадание в машину. После первого попадания по машине где-то в районе капота машина заглохла, пытался ее завести, но безуспешно. Сразу почувствовал боль в груди, как оказалось, касательное ранение. После этого попало в руку, перебило костяшку безымянного пальца, вылезла пулька из мизинца, отрезало сухожилие. Я выпал из машины и начал ползти, не зная, что нахожусь с обозреваемой для снайпера стороны и не знаю, одна или две пули попали в меня. Перебили кости таза, еще одно место, и попало в ногу. Потом меня как-то за верхнюю одежду те, кто уже на ту сторону машины вывалился из соседей, они меня оттащили. Мы так лежали в течение получаса, машину простреливали все это время.
Простреливал украинский снайпер, потому что на другой стороне улицы были солдаты ДНР, они даже пытались как-то в обход подойти к нам помочь. Но безуспешно, потому что по ним тоже открывали огонь. В итоге они кинули одну или две дымовых и те, кто мог ходить, они ушли. Со мной остались мама и наша собака. Мы так лежали шесть с половиной часов. Периодически машина простреливалась, она просто насквозь прошивалась. Мы лежали прямо за ней. Если территориально, то с улицы Пашковской. Он потом начал стрелять под машину, с целью, видимо, чтобы от асфальта пули рикошетили. Так неоднократно ранило мою мать осколками и насквозь пробило собаку нашу. Хочу заметить, что все проезжающие мимо гражданские машины, их было около 15, они подвергались обстрелу. Причем на многих были вывески “Дети” и прочее. Человека, который стрелял, это не смущало. Под конец, последние полтора часа, как мы там лежали, снайпер утих и огня уже не было. Двое солдат с ДНР на “Жигули” с символикой “Z” подъехали, рядом остановились, спросили, нужна ли помощь. Я к ним чуть-чуть подполз, меня оттащили, подхватили, усадили на сидение, там я уже начал терять сознание, видимо, потерял много крови. Я очнулся на лавочке в соседнем дворе, где меня в чувство приводили. А дальше уже по госпиталям. В Новоазовске был».