Максим Горецкий – Виленские коммунары (страница 24)

И вдруг вижу спасение — рыжего, усатого немца Рудольфа, который ходил к одной женщине на нашем дворе.

— Пан Рудольф! Пан Рудольф!

Он засмеялся. И, как все они, оттолкнул нас карабином, когда мы вцепились в свои мешки.

Заплатили нам пять «остов». У меня было огромней желание изорвать эти «осты» в клочки и швырнуть Рудольфу в его морду с кайзеровскими усами. Видимо, так бы и сделал, не будь рядом Янинки. Вспомнил, что деньги общие. Домой поплелись с пустыми руками. Вошли в город, как входят в зачумленное место. Темнело. Мороз прижимал. На улицах ни души. Подошли к Острой Браме — вдруг навстре­чу мальчишка-газетчик с пачкой вечерних листовок. Вынырнул из-под Брамы и как завопит:

— Переворот в России! Конец войны! Мир!

Сердце у меня подскочило и забухало, как молот. Ноги обмякли. От радости улыбаюсь, а поверить боюсь: нет ли тут обмана?.. А Янинка запрыгала, бросилась ко мне, тормошит за кожушок...

Смотрим — из домов бегут и бегут люди. Обступили газетчика, с боем хватают листки... Все правда: телеграмма из Берлина, громадными черными буквами напечатано: «Переворот в России».

Мысли унеслись далеко-далеко вперед... Вспомнил ссыльного отца. Хотелось плакать, смеяться... Так воспри­нял я первую весть о революции в России.

Потом оказалось, что царя в России действительно свергли, но что будет дальше — никто толком не знал. Говорить о скором окончании страшной бойни, о мире было еще рано.

И снова все заглохло. Вести о России поступали непо­нятные, противоречивые. Все газеты были в руках немцев, им никто не верил. Через фронт вести до нас не доходили. Связи с революционным пролетариатом России никакой не было.

А немцы по-прежнему хозяйничали над нами. Настро­ение у рабочих, поднявшееся было вначале, скоро снова стало падать, как ртуть в термометре. А у многих термометр и вовсе сломался...

Как раз в эти дни повесился один рабочий нашей лесо­пильни. Одна работница с мармеладной фабрики, которую в свое время мать знала как бойкую, веселую девушку, отравилась угарным газом вместе с тремя детьми.

Находили и на меня минуты, когда никакого желания жить не было. Думал: чем мучиться, не лучше ли сразу положить конец всем горестям? Кончить бы, а перед этим погромче хлопнуть дверью.

Как это сделать? Пырнуть ножом какого-нибудь немец­кого генерала или хотя бы пойти и набить морду рыжему Рудольфу...

А это значило, что кончать мне не хотелось. Брюзжал только, источал из себя злобу. А это тоже означало, что мои мысли основательно зачерствели и зацвели плесенью. Голод сушил всякую мысль, парализовал любое побуждение. Все время хотелось спать и во сне видеть вкусные вещи, есть вкусные блюда или просто лежать в отупении!

Страшным призраком нависла над людьми голодная смерть, распростерла свои когти над каждом слабеющим организмом... И только такой Рудольф со своей неизменной насмешливо-спокойной ухмылкой мог расхаживать в это время, посасывая вонючую сигаретку или мурлыча мерзкую песенку:

Жил в погребе пацюк. Ах, жил!

Как сыр катался в масле...

Брюшко, на радость, отрастил...

XII

ГРАЧИ

— Радуйтесь, немец, и веселитесь,— говорю я ему, а он и не слышит, присосался к курице, как после поста.— Ешьте на здоровье! — говорю ему еще раз, а он себе глотает, хоть бы словом сказал, хоть бы поблагодарил — где там! «Грубый человек,— думаю я,— и порядочный нахал!»

Шолом-Алейхем

Весной 1917 года, как и в каждую весну, появились надежды на урожай. Уродится хлеб — всем станет легче...

Между прочим, немцы распорядились даже в городе не оставлять пустым ни одного клочка земли. Грядки велено было возделывать на всех пустырях, в садах, по дворам. Даже канавы вдоль улиц были вскопаны и засажены, глав­ным образом брюквой и свеклой.

С этой стороны немецкая практичность и настойчивость были вполне достойны нашего мягкотелого виленского удивления. Хотя — как сказать! Голод научил и нас быть более рачительными...

Уж не было случая, чтобы кто-нибудь платил штраф из-за пустого клочка земли на своем дворе. Напротив, ссорились, спорили до хрипоты, чтобы на каждую семью пришелся лишний метр грядки.

Немцы и семена давали, совсем даром,— только сей. Лопаты не имеешь, граблей железных — пожалуйста, поль­зуйся в воинских частях, в округе, только иди и бери.

Даром дают навоз из армейских конюшен и обозов. В любой лавке продают за гроши искусственные удобре­ния. Закидали все улицы листовками на всех здешних языках — как посыпать грядки золой, где что сеять, что на солнышке, что в тени, только читай, учись.

О, немцы!

Правда, когда пришло время снимать урожай, они взя­ли себе львиную долю. На все у них был заведен самый точный и самый строгий учет, как в деревне, так и в городе...

Во дворе, где мы теперь жили, росло огромное, высоченное дерево с пышной кроной,— кажется, черный осокорь. Его облюбовали грачи. Этой весной налетело их множество. Рабочий день кончался у них рано, часа за два до заката. Но и поднимались они раньше солнца, в третьем часу утра. И когда тебе самое время спать, они своим пронзительным криком могли разбудить мертвого. В старое, мирное время хозяин дома дал бы по копейке, ну, по две бедным мальчикам, и они поскидали бы грачей ко всем чертям, чтобы не мешали культурно спать, и не было бы под деревом этой белой пакости. А теперь — ого! — сам хозяин дрожал над ними, возмечтав, сквалыга буржуйская, пола­комиться, наверное. Но я сговорился с дворником, когда грачи еще только прилетели: пусть выведут птенцов, уж мы-то их достанем.

Желанный час приближался... Но тут в один прекрасный день приходит немец из нашего округа и вручает приказ: пересчитать в его присутствии все гнезда и дать ему подписку, что хозяин с дворником несут полную ответст­венность, если кто-либо из жильцов вздумает ловить и раз­бирать грачиное потомство.

Что делать? Теперь дворнику красть не пристало. Договорились, что красть буду я, а он сделает вид, будто знать не знает. Делить же добычу будем пополам. Ну ладно!

Как-то утром, когда листья на дереве были уже большие, зеленые, густые, грачи так раскричались, что один грачо­нок вывалился из гнезда, пролетел сквозь сучья и шмяк­нулся наземь. Дворник в это время подметал улицу, и моя мать, выйдя во двор, подобрала птенца. Грачишко оказался довольно крупный, горластый, только летать не умел. Я без шуму отхватил ему головку топориком, попросив у дворника будто бы починить кровать, а сам ушел на ра­боту. Мать сварила, и вечером мы поужинали им,— все косточки обглодали. Я и черноватую кожицу съел. Ничего, как курятина, лишь немного попахивает птичьим гнездом и мясо постное.

Значит, пора... Дождался ночи и, как только все уснули, пошел к дворнику. Принесли с ним лестницу, он встал в во­ротах на страже, а я полез. Добрался до гнезд... Высоко, вeтки трещат, да и не с руки... А грачи сидят, спят.

Что такое? Пошарил в ближайшем гнезде — пусто. Дотянулся до другого, запустил пятерню — опять пусто... Видимо, непредвиденная неудача сделала меня менее осторожным — я хвать рукой старого грача... Он как заорет! За ним остальные грачи такой подняли грай! Я скорее вниз с пустыми руками, лестницу под стену, а сам домой.

Вечером дворник поделился со мной своими мыслями: скорее всего, птенцов из этих двух гнезд достал рыжий Рудольф. Он и теперь ходил на наш двор, но уже к другой женщине, и иногда оставался у нее ночевать. Вполне вероятно, он-то и влез тихонько на дерево. Иди проверь! А может, сам дворник изменил мне.

Через несколько дней пришли немцы-солдаты с циркуляром из округа, повытащили всех наших грачат, а старых грачей пристрелили из карабина. Сказали, что несут своим лейтенантам на обед. Думаю все же, что забрали для заправки солдатского супа.

За два гнезда хозяин должен был уплатить штраф. И очень злился на дворника, удивляясь, куда могли подеваться грачата. Дворник не решился намекнуть на Рудольфа. Клялся, божился, что сам не лазил, наконец, высказал догадку, не вылетели ли птенцы из гнезда раньше времени.

Грачиная эпопея напомнила мне пару славных дымчатых кроликов. Чтобы купить их, я истратил последние ресурсы — снес на барахолку и продал долото, старые гвозди и кусок обоев, который разыскал на чердаке в чьих-то старых, брошенных вещах. И своих заработанных марок добавил, для чего несколько дней сидел на одной «бабке» и на Во­ронью за супом не ходил.

Ну, думал, разведу кроликов полный дровяник. И сами будем сыты, и пару-другую смогу продать, когда придется совсем туго. Я ведь не знал, какие они прожорливые и что кормить их нужно умеючи. Морковку носи, нежной травкой потчуй... И все же оба кролика, сперва самка, а за ней самка, запаршивели и издохли. Пришлось съесть...

Летом, в свободное время, я ходил ловить рыбу. Рыба же, как на грех, не ловилась. Но однажды мне посчастливи­лось выудить здоровенную щуку, весом в два кило, не мень­ше. Несу домой, как бесценное сокровище. Несу даже не завернув, думал — вдруг кто позарится и купит, тогда пущу деньги на «бабку». Предвкушаю удовольствие, но, чтобы не улыбаться, придаю своему лицу серьезное выражение. Возле самых ворот встречаю рыжего Рудольфа. Посмотрел он на меня, осклабился. А моя важная мина так и опутала меня по рукам и ногам.

Говорит:

— Покупаю твою фиш.

— Покупай.