Максим Гаусс – Капитан. Часть 2. Назад в СССР. Книга 14 (страница 3)
– Дворами, – бросил он отрывисто. – До реки. Пересечем мост, попадем на Якиманскую набережную. Там разойдемся в разные стороны.
– Добро. Только не бегом, а скорым шагом. Чуть что ‒ в тень.
Мы рванули, прижимаясь к кирпичным стенам спящих домов. Снег хрустел под подошвами, заглушая наши шаги, а сзади, со стороны дороги уже слышались голоса, звук сирен. Скорее всего, еще и милицию привлекли. Тревога, густая и липкая, висела над тёмными переулками.
Повалил свежий снег, отчего упала видимость.
Мы бежали, не разговаривая, экономя дыхание. Ныряли в чёрные арки, перелезали через заборы, шли по замёрзшим задворкам, где пахло кошачьей мочой, сыростью и дымом. Я давно уже заметил странную тенденцию, чуть отошел от более-менее широких улиц и углубился во дворы – как сразу же накатывает чувство, что это и не Москва вовсе.
Сердце колотилось о рёбра, отдаваясь гулом в ушах. В голове, поверх усталости, периодически крутилась одна и та же мысль: «Он тоже из будущего. Но почему?»
На Якиманской набережной было пустынно. Широкую заснеженную полосу резали лишь редкие следы машин. Фонари отбрасывали длинные, дрожащие тени. Вдалеке, со стороны Болотной, всё ещё мигали синие «маячки». Да-а, там сейчас черт знает что творится. Интересно, как охрана будет все это разгребать и к какому итогу они придут?!
Савельев остановился, прислонившись к чугунной решётке. Дышал тяжело, пар клубился изо рта белым облаком.
– Всё. Дальше сам, – сказал он, глядя на меня испытующе. Снежинки таяли на его ресницах. – У меня есть знакомый врач. Работает на дому, без протоколов и лишних глаз. Зашивает и не спрашивает. И деньги любит.
– Даже так? Это что, девяностые уже наступают? – хмыкнул я, сжимая и разжимая онемевшие от холода пальцы. Мороз пробирал до костей.
– Коммерция! – бросил тот, беззвучно усмехнувшись. – Такое всегда было, просто не афишировалось.
– Держим язык за зубами! Оба!
– Думаешь, я дожил до лейтенанта КГБ, не научившись молчать? Я тут, между прочим, раньше тебя оказался! – он оттолкнулся от ограды. – И ты держись, Громов. И, главное, семью береги. Теперь ветер поменяется, и не факт, что в лучшую сторону.
Конечно, со смертью Михаила Сергеевича многое в стране изменится. Еще неизвестно, кто возьмет бразды правления в свои руки. Я в политике не разбираюсь, даже и не знаю толком, кто может достойно встать у руля. Но однозначно, человек должен быть сильным, крепким и умным лидером, который не попадется на гнилые уловки коварных американцев.
– Стой! Один вопрос. А Черненко знает, кто ты?
– Конечно, нет! Иначе я бы сейчас гнил в подвалах Лубянки. Все, бывай. Я найду способ, как с тобой связаться.
Алексей затолкал полотенце в карман, затем развернулся и зашагал прочь, быстро растворившись в серой пелене падающего снега. Я несколько секунд смотрел ему вслед, пока тень не слилась с темнотой. Затем повернулся и направился к ближайшей станции метро. В кармане куртки болтался «Макаров». На спине, под свитером, холодный пот смешивался с ледяной испариной. Черт возьми, да я весь взмок! Нужно двигать домой и поскорее!
До дома я добрался почти в десять часов вечера. В подъезде пахло какими-то мокрыми валенками. Ключ дважды застрял в замке – дрожали руки. Наконец щёлкнуло.
В прихожей горел свет. Тусклый, из кухни. Лена сидела за столом, обхватив руками кружку с остывшим чаем. На ней был мой старый свитер, волосы спадали на плечи беспорядочными прядями. Услышав шаги, она вздрогнула и подняла голову. В её глазах – не упрёк, а такой животный, немой страх, что у меня сердце ёкнуло.
– Максим… боже, где ты был? Я звонила в дежурную часть, они сказали – «убыл по служебной необходимости». Я себе уже напредставляла всяких ужасов. Ты в порядке?
– Да, со мной все нормально. С Хоревым весь вечер по делам мотались. С этой аналитикой у всех одно на уме, как бы это все быстрее закончилось, – пробормотал я и наткнулся на ее испытывающий взгляд. Она видела, чувствовала – что-то не так.
Встала, подошла близко, не решаясь обнять. Взяла мою ледяную руку в свои тёплые ладони.
– Что случилось? Я же вижу, что ты от меня что-то скрываешь.
Я несколько секунд молчал. Думал, как все объяснить. Врать не хотелось, но и правду говорить было нельзя.
– И почему у тебя пистолет в кармане?
– Лен… – мой голос сорвался. Я видел её лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами. Она меня ждала, хотя могла ложиться спать. – Прости. Не мог позвонить. Случилось… случилось то, о чём пока нельзя говорить. Но я не могу молчать.
– Так… – решительно сказала она. – Пошли на кухню! Там все и расскажешь!
Она отвела меня в соседнюю комнату, заставила сесть. Быстро налила в кружку кипяток из постоянно кипящего на плите чайника, сунула в руки. Пальцы постепенно оттаивали, приходила в себя жгучая боль.
– Кушать будешь? – спросила она тихо, уже двигаясь к плите. – Я котлет нажарила. Вкусных.
– Я бы с радостью, от голода скоро сам урчать начну… но, не сейчас. Сядь, пожалуйста. Я должен тебе рассказать.
Я потянул её за руку, усадил рядом с собой. Пил крепкий и вкусный чай, чувствуя, как жар растекается по всему телу. А внутри по-прежнему был ледяной ком. Правду нужно было выговорить. Иначе она сойдёт с ума от самых невероятных догадок.
– Лена, – начал я, глядя прямо в её расширившиеся глаза, – то, что я скажу… если хоть одно слово уйдёт за эти стены раньше времени, то у меня будут серьезные проблемы. И у тебя, возможно, тоже.
Она молча кивнула, не моргая. Пальцы её вцепились в край стола.
– Сегодня скончался товарищ Горбачёв!
Она не ахнула. Не вскрикнула. Просто побледнела ещё больше, глаза расширились от изумления.
Губы беззвучно прошептали:
– Генеральный секретарь? Но как? Почему?
– Этого я не знаю. Все произошло в специальном закрытом госпитале, без посторонних. Наверняка объявят о болезни. Официально. Но нас все равно гоняют с проверками, чтобы исключить иные возможные версии произошедшего. Вдруг что?
Я не собирался пугать жену, поэтому сообщал ей лишь крупицы верной информации, разбавляя мусором общую суть. Да и зачем ей знать то, что знаю я?! Это не пойдет на пользу никому.
– А чем он болел? Никто же ничего не знал!
– Никто и впрямь не знал, а оно вон как получилось, – я сделал очередной глоток чая. – Помнишь, я рассказывал про Калугина? Про его делишки и про то, как ему пришлось бежать? Хорев считает, что он мог иметь к этому отношение, хотя доказательств, естественно, никаких нет.
Лена медленно покачала головой. В её глазах плескалось непонимание, ужас, а где-то в глубине – горькая, пронзительная догадка.
– Но… он же генсек! Как можно было допустить подобное? А охрана?
– Когда охрана куплена, а врачи следуют приказу… когда не заботишься о собственном здоровье… случаются такие вот вещи! – негромко перебил я. – Понимаешь теперь, почему я задержался? Вся служба на ушах стоит!
– Но почему ничего не сообщили ни по радио, ни по телевизору?
– Рано еще. Но это будет, скорее всего, уже завтра. Думаю, до полудня доведут до всей страны.
Она вдруг разрыдалась. Тихо, беззвучно, слёзы просто текли по щекам, оставляя блестящие дорожки. Я притянул её к себе, прижал голову к плечу. Она дрожала, как в лихорадке.
– Максим… я так боюсь…
– Родная, не нужно ничего бояться. Все хорошо. Просто у Союза появился шанс, что все изменится. Шанс, что вся наша огромная страна начнет развиваться другим, куда более широким курсом, что многие ошибки будут исправлены. Что наши будущие дети, – я запнулся, впервые вслух произнеся эти слова, – будут жить в сильной и уважаемой во всем мире стране!
Мы сидели так минут десять. Пока её дрожь не утихла, а слёзы не высохли.
– Для нас ничего и не изменится. Будем так же жить, работать. Радоваться тому, что мы вместе. Только пообещай мне, что пока эту новость не объявят на всю страну, ты никому ничего не скажешь! Хорошо?
– Обещаю, – она сказала это твёрдо, и в её глазах появилась та самая уверенность, которую я впервые увидел, вытаскивая их с места падения вертолета, там, в Афганистане. Еще в восемьдесят пятом году.
Затем она меня покормила картофельным пюре с восхитительными домашними котлетами. Допил чай. Мы немного посмотрели телевизор, а затем легли спать. Я не сразу заснул, мысли носились в голове бешеной каруселью. Но усталость и напряжение все-таки взяли свое, и я провалился в сон.
Утро ворвалось в нашу комнату резким, неумолимым звонком телефона. Я сорвался с кровати, сердце тут же ушло в пятки. Лена лишь что-то пробурчала и накрылась подушкой.
Пластиковая трубка телефонного аппарата была холодной.
– Максим, извини, что разбудил! – оттуда раздался голос майора Игнатьева. Судя по интонации, ничего хорошего он сообщать не будет. – В восемь тридцать чтобы был на службе. В десять ровно запланирован экстренный эфир. Ну и… Михаил Сергеевич скончался ночью. Не приходя в сознание. Вот и все.
Я сделал паузу, заставляя лёгкие вдохнуть воздух. Так, ну вот и подтверждение по официальным каналам.
– Как? От чего? – сухо спросил я.
– Официально – от внезапного осложнения. Ранение, мол, дало о себе знать, – В голосе Кэпа сквозил ледяной, беспощадный скепсис. – Но я тебе вот что скажу, Макс… Пациенты от пулевых не умирают тихо в стерильной палате, когда за ними следят лучшие врачи страны. Чую, что-то там произошло. Ладно, об этом потом. Встречаемся в «Секторе», до встречи.